Хозяин леса

Двенадцатилетний мальчик крепко обнял маму, слетел с порога и сел в машину. — Тебе было двенадцать? — спросил Мейсон. Я кивнул. — Я в двенадцать знал, что не надо садиться в машины всякие. Конечно, черт возьми, этот мальчик сел. Это ведь был я, а за рулём зеленой тачки гордо восседал мой папа. Он обернулся, улыбнулся во все свои белоснежные тридцать два и приспустил очки-авиаторы: — Поехали, крепыш? — Ага! — Я уверен, тебе понравится, — усмехнулся он, прежде чем машина тронулась. — Бывал на кэмпинге? — Не-а. — Ладно. Сначала надо заехать кое-куда. Ехали мы долго. Что мелькало в окне, о чем мы говорили с отцом — смыла память. Лишь помню, как маялся в машине, постоянно хотел то в туалет, то попить, то снова в туалет. Логика подсказывала, что путь «кое-куда» занял у нас около четырёх часов, но мне всё казалось, что этот мужик и его идиот-сын были с нами с самого начала. Настолько этого идиота было много. Во всех смыслах. Мейсон хмыкнул, подавил смешок. — Нет, ну серьёзно… Первое же впечатление о нем — придурок, похожий на свинью. Никогда не забыл бы эти гребаные глаза-пуговки и красные от жары щеки. С ним сидеть противно было… Щеки эти. Вечно в кетчупе, чем-то жирном, вечно потные. Как же хотелось выбросить его к чертям собачьим из машины. Но до того мне хотелось угодить отцу, что я всеми силами пытался угодить и придурку, пока папа проводил время с его увеличенной копией. И как он только умудрился связаться с этим бухим нон-стопом мужиком? Загадка по сей день. В лес мы приехали только на следующий день. Придурок уже тогда замучил меня: сломал мне игрушки, порвал наушники, оставил жирное пятно на новых шортах. Но я продолжал стоически терпеть его присутствие. Кажется, он был года на два старше и очень этим гордился. При своём отце называл меня мелюзгой, шпенгалетом, соплёй, а наедине просто и лаконично — пиздюком. Был бы там сейчас — дал бы в зубы. Едва ли я высказал эту мысль вслух, как Мейсон со мной согласился. Наверное, первые деньки проходили неплохо. Мало что помню. Была рыбалка, купания в озере, отцовские россказни о звездах. Звезды там было видно просто замечательно. Уж это я забыть не мог ну никак. — Идите погуляйте, — почти что приказал отец придурка, а папа закивал ему, залпом осушая банку пива. — Давайте, пацаны. Только недалеко. Далеко от нашего лагеря мы и не ходили. Палатки располагались близь озера, а там, ну минут двадцать ходьбы — полянка. Правда, чтобы до неё дойти, надо было хорошенько постараться и не заплутать. Но придурок, приметивший её в первый же день нашего приезда, дорогу помнил как нельзя хорошо. Без тропинки, среди множества деревьев понял, куда идти. Я шёл за ним и, наверное, мы снова препирались. Ну толкаться мы точно начали ещё в лесу. Он ещё репейника мне в волосы напихал. — Уебище, — приговаривал, хохоча и швыряясь им. Я пытался догнать его и дать сдачи, но уж больно быстр оказался враг. Помню, как уже на поляне накинулся ему на спину и повалил на землю. Мы орали, распугивая птиц и белок. Впрочем, на окружение я особого внимания не обращал. Поэтому, когда он объявил перемирие и потащил меня смотреть на «приколюху», согласился, не глядя. Так отчаянно хотелось заслужить его уважения, доказать, что никакая я не сопля. — Смотри, — он указал пальцем на выложенное камнем круглое сооружение. — Ты вообще знаешь, что это? — Колодец? — осторожно попробовал я. — Ага. Слышал, что в колодцах призраки живут? — веселился придурок. Он с силой надавил на крышку, закрывающую колодец, и она упала в траву. Тут же потянуло гнилью и сыростью. Мы посмотрели вниз, затыкая носы: застышая в неподвижности вода отразила наши гримасы… — Подожди, — остановил меня Мейс, — то есть, там просто стоял колодец? — Ну да. — И его, блядь, не засыпали? О, нет. Засыпали, конечно, но не полностью — метра два осталось. Как позже выяснилось, долгое время колодец стоял без крышки вовсе, и туда даже кто-то падал. Высокий человек мог вполне себе выбраться самостоятельно, широкое пространство ямы позволяло. Тогда, впрочем, казалось, что этот колодец бесконечен. — Смотри, там призраки! — крикнул придурок мне прямо в ухо, заставив подскочить на месте и отпрянуть от борта колодца. Я храбрился, отрицал каждое его слово, но ощущал, как по спине бегут мурашки. Призраки? Ну конечно, они там были. В этой густой темноте… там, где когда-то была животворящая вода, а теперь лишь грязная лужа, остались души тех, кто пытался утопиться. Он этого не говорил, но моё воображение додумалось до такого самостоятельно. Да ему и не нужно было ничего говорить… — Давай уйдём отсюда, а? — дрожащим голосом попросил я. — Ты зассал? А, вижу, уже обоссался, — расхохотался придурок. — Ты идиот? Пошли обратно, говорю. — Охренел? Помню, как он вцепился мне в затылок пальцами и заставил снова посмотреть вниз, в искаженное в луже отражение неба и моего испуганного лица. В нос ударил тухлый запашок. Я закричал, но вырваться не смог — пришлось драться. Бил его, куда только смог попасть. И он меня — свободной рукой и ногами. А пальцы его всё сжимались, сжимались… В висках пульсировало и сердце заходилось в адской какой-то песне. Прежде чем отхватить по самое не хочу, я дал ему коленом в живот. Может, это было фатальной ошибкой. И стоила она дорого. Тогда казалось, что его обидные оскорбления и удары — самое ужасное. Но нет. Нет. Я замолчал. — Только не говори, что… Пришлось кивнуть. Мейсон выпучил глаза, проморгался и замотал головой. Пришлось снова кивнуть. Он всё правильно понял. Когда придурок бросил меня на траву рядом с колодцем, я ещё продолжал брыкаться и орать на него. Кажется, мне даже удалось вырваться, когда он получил ногой в глаз. Но он снова схватил меня — подхватил под руки, кинул в борты, об которые я больно приложился копчиком. Тогда в глазах потемнело, но лишь на секунду — тут же ослепило небо. Ветер шелестел, пробегая между каждой травинкой, а он заходился в приступе одышки. Я поднялся, надеясь на его усталость и скорейшее примирение. Но придурок до того скривился, что вены стали проступать на его красном лице. Еще один удар, самый слабый, но страшный: он на последнем издыхании упёрся руками мне в грудь и… И всё. Я полетел вниз, пока не плюхнулся на землю, расплескав воду. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я смог пошевелиться. Но едва ли открылись мои глаза, как я понял, что рядом никого нет. Надо мной лишь нависало ослепительно голубое небо, нависало насмешкой. Я закричал, надеясь услышать хоть какой-нибудь ответ. Только эхо… Я не сдавался: вопил во всё горло, пытался подняться на ноги и дотянуться до борта, не обращая внимания на боль. Но тогда, когда яркость неба стала иссякать вместе с моими силами, я потихоньку начал понимать — это конец. Помню, как представлял, что призраком буду являться идиоту этому и пугать его. Казалось, что умирать не страшно. Но так не хотелось. Ночь принесла прохладу. Я слышал, как бьются друг о друга мои зубы; я смотрел, как двигаются звезды. Пытался вспомнить отцовские истории, но едва думал о нем, как начинал плакать. Не хотелось верить в то, что он меня не нашёл. Пытался ли? — Что ты там делаешь, а? Я взглянул наверх, ожидая увидеть всю ту же россыпь звёзд. Да, она там была. Но служила лишь фоном для человеческого, живого силуэта. Он светил мне в лицо фонариком. — Ты живой? Я закричал, подскочил, стал тянуться к нему. Измученное сознание подсказывало, что это ангел. Он и был похож на ангела: белый, как фарфоровая кукла, обеспокоенно рассматривающий меня бегающими глазами, он разве что не светился. — Помоги, — прохрипел я. — Ну конечно, — он вдруг улыбнулся и повеселел. — Я тебя вытащу. Не бойся, ты не глубоко упал. Я отчаянно закивал и снова заплакал — от счастья ли, от обиды ли. Он поводил фонариком, обошёл колодец по кругу и наконец произнёс: — Видишь, там камень торчит? Мне нужно, чтобы ты на него залез. Но сначала проверь, прочно ли он стоит. Понял? Что бы он не сказал в тот момент, я бы всё сделал. Я доковылял до торчащего кирпича, который он освещал фонарём, поставил на него ту ногу, которая меньше болела и уставился на него. — Крепко? — спросил он. Я закивал. — Попробуй за камни повыше схватиться. И подтянись. Выполнить его приказ оказалось не так просто: всё, к чему бы я не прикоснулся, скользило и шаталось, но я вцепился в эти кирпичи чуть ли не зубами в попытке дотянуться до него. Парень поставил фонарик на борт и свесился, хватая меня за подмышки. Я оттолкнулся от камня и он полетел вниз, расплескивая воду. Я мог бы упасть вслед за ним, но чужие руки крепко меня держали. И мы тоже упали: мой спаситель в траву, а я на него. — Обалдеть, — сказал он, хохоча, — не думал, что получится. Ответить я не мог, только лишь плакал ему в грудь, пока он трепал мои мокрые волосы и тут же приглаживал их. — Ну всё, всё. Всё в порядке, ведь правда? Подумаешь, болячки. — Я ног н-не чувствую… Ничего не чувствую. Он завалил меня на лопатки и навис сверху. Каждое движение пронзало нестерпимой болью. Я больше не мог её терпеть. Пока он внимательно осматривал меня и щупал ноги, спрашивая «чувствуешь?», я тупо рыдал и смотрел на звезды. Яркие, блестящие и будто бы подмигивающие. Лишь его ледяные пальцы, прижатые к моей шее, отвлекали. — Обморожение, наверное. На, попей. Только не лёжа. Горячий чай из его термоса напоминал кипяток, который я однажды по неосторожности выпил. Как же сильно хотелось пить, понял я тогда… Чая не осталось, хотя он дал мне полную тару. Сам ангел копался в рюкзаке, швырялся вещами, которые в нем находил, пока не вытащил брюки, которые бесцеремонно надел на меня после того, как к своим же вещам выбросил мои ледяные, мокрые шорты. От футболки он тоже избавился, заменив её на серый свитер с дурацкой зубастой пастью, который с себя и стянул. — Лучше? — спросил он. — Я не… не знаю, — честно ответил я. Ведь я действительно ничего не чувствовал. Только спать хотелось до одури. Я и поддался этому желанию, откинув голову на траву. Больно было в голове. Всё кружилось. — Нет, нет! А ну стой. Глаза открой. — Что? — Не спи, слышишь? — он пошлепал меня по щекам. — Эй, давай. Просыпайся. Но я не верил, что сплю. Звезды и его лицо, такое же яркое белое пятно, маячили перед глазами. Всё крутилось, как в калейдоскопе. — Пожа… луйста… Не б-бросай, — прохрипел я, прежде чем вся эта канитель из чёрного и белого не слилась в одно — темно-серое, беспросветное. Он ведь не бросил. Исполнил моё глупое желание. Но я узнал об этом уже потом. Потому что пришёл в себя уже в больнице. Но мы с Мейсоном зависли в этой темноте. Дальше я двигаться боялся. Мне казалось, что я был всё это время не в свой комнате, а действительно вернулся туда. Будто бы мы стояли с ним где-то в стороне или смотрели фильм. Я смотрел на Мейса и не видел родные голубые обои, плакаты, полочки, постельное белье с звездами. Только лишь зелень его расширенных в потрясении глаз. — Это был он, да? — услышал я его голос будто бы из испорченного наушника. А темнота вокруг нас стала медленно проясняться. Нет. Я не один здесь. На этот раз со мной тот, кто не дал бы мне упасть. И вцепившись в его колено рукой, я продолжил говорить. С каждым моим словом чернота обрастала вещами: окном и солнцем, назойливо в него бьющимся, койкой, штативом под капельницу. На койке под тонким белоснежным одеялом лежал я. Когда проснулся, ощутил только лишь боль. Болели даже волосы. Хотелось выть от этой боли. Кажется, только этим я и занимался следующие несколько дней — стонал под надзором врачей и мамы. Живого места на мне не было. Синяки, ссадины, царапины, растяжения мышц… Вроде как даже лодыжка была сломана. Хотя, врачи всё говорили, что я счастливчик, что меня спасло чудо. А в палату всё ломились полицейские, и я мысленно ликовал, надеясь, что этот придурок, скинувший меня в колодец, получил по заслугам. Первым, что я сказал, когда боль стала не такой острой, было: — А где папа? Папа и пришёл. На щеке у него были три параллельные царапины, но я не мог толком их разглядеть — папа вошёл в палату и тотчас упал перед койкой на колени. Он плакал, как ребёнок, умолял простить его. Я не держал на него зла, пытался протянуть к нему руку — больно. Мама закончила его истерику, чуть ли не вышвырнув из палаты. Я ещё ничего не знал и в толк не мог взять, почему всё… так. — Почему ты сердишься? — спросил я маму. — Я не сержусь, малыш, — отвечала она, утирая слезы. Под глазами у неё были чёрные разводы туши. — Всё хорошо. Но это было неправдой. После этого случая папу лишили родительских прав. Маму едва ли пронесло. Я долго находился на лечении. Под таблетками мало что чувствовал и чаще всего спал, но без каких-либо снов. Потом стал понимать, что на запястье у меня какая-то рана, которую мне перевязывали и обрабатывали с определенной периодичностью. Однажды увидел и ужаснулся: бордовым озером разлился синяк, а в самом его центре был глубокий след от зубов, подшитый нитками. — Что это? — спросил я медсестру, пока она меняла повязку. — Укус. Потом я долго напрягался, пытаясь вспомнить, когда придурок успел прокусить мне руку. Но этого не было. А что было… — Он расскажет лучше, — я мотнул головой в сторону ноутбука и нажал на кнопку. Тут же заговорил мужской голос, важные вещи стал толковать, а Мейсон всё никак не мог отвести от меня взгляд. Взгляд, в котором я прочитал столько сожаления, сколько не видел за всю свою жалкую жизнь. — Выживший мальчик забыл всё, что было после его падения в яму, — субтитры снизу подсказали, что вещает доктор Коэн, врач-психиатр. Замелькали фотографии леса, того самого колодца и… алтаря. Я сглотнул до боли в горле, а Коэн продолжил говорить: — Понадобилось полгода терапии, чтобы восстановить цепочку событий. К сожалению, за это время Розенберг смог скрыться. Полицейских впустили, когда меня перестали пичкать таблетками, и я был в ясном уме. Трое мужчин в форме, один — в гражданском и вместе с ними мой папа. Один из полицейских сел на стул рядом со мной, остальные — на кушетку напротив. — Записывай, понял? — кинул полицейский через плечо и повернулся ко мне. — Здравствуй, Дэмиан. Почему-то стало страшно. Я пробормотал: — Здравствуйте. — Любишь супергероев? — Ну… Мне больше люди-икс нравятся… Полицейский усмехнулся. — Как ты думаешь, Россомаха наказывает плохих парней? — Да… Конечно… — Хочешь побыть супергероем? — Я не знаю… — Давай хотя бы попробуем, хорошо? — он подозвал одного из своих коллег и тот выудил из папки фотографию. Они показали её мне. — Ты помнишь этого парня? На фотографии был изображён мой ангел. Я помнил его с растерпанными, отросшими волосами, но на снимке они были куда короче и аккуратно убраны за уши. На нем была чёрная рубашка и маленький крестик. Он натянуто улыбался одними губами, как будто бы не очень хотел фотографироваться и уж тем более улыбаться. — Он альбинос? — глупо заулыбался я, рассматривая фотографию. Полицейский дёрнул плечом. Стало очень стыдно за свое несерьёзное поведение. — Простите, — пробурчал я и добавил более уверенно: — Я упал в колодец. Ну… Меня толкнули. — Знаю. Откуда там взялся этот парень? — Он просто… нашёл меня. Помог выбраться, согрел. — А что было потом? — мягко надавил полицейский. — Я… не знаю. Я думал, он отнёс меня к отцу. Полицейский долго смотрел мне в глаза, прежде чем вздохнуть, цокнуть языком и произнести: — Хорошо, парень. Спасибо, — он поднялся со стула и бросил через плечо: — Коэн, это теперь твоя забота. Полицейские ушли. На стул пересел этот Коэн. Отец продолжал утирать слезы и стараться на меня не смотреть. — Было убито шесть человек, — стал говорить полицейский. Едва ли услышал его голос, как зажмурился и сжал кулаки. — Среди жертв… Я утёр слезы, всхлипнул и посмотрел в глаза полицейскому. Усатый, полноватый мужчина лет сорока пяти показывал пальцем на знак в форме глаза, который я нарисовал на сеансах с Коэном. Он отчеканил каждое слово с ощутимым нажимом: — Тебе не приснилось. Не почудилось. Твой «ангел» — убийца, Дэмиан. Мы должны поймать его, понимаешь? Помню, как зарыдал чуть ли не истерически. — Что означает этот знак? — Я… Я н-не знаю… — Он рассказал тебе? — Он сказал, что это снимет п-проклятье… Что я… Я сниму это проклятие. — Мотив зверств Розенберга: религиозное помешательство и участие в секте. Я прижался животом к его тёплой спине. Он держал меня под коленками, разрешал обнимать за шею. Тёплый. Очень тёплый… — Ты ангел, да? — спросил я сонно. Проснулся я давно, но чувствовал себя почему-то очень спокойно и лениво. Рядом с ним казалось, что любая беда позади. — К сожалению, нет. Я очень-очень проклят. — Проклят? Ты? — я рассмеялся и взял в пальцы прядь его белоснежных волос. — Ты бы тогда не был таким белым, понимаешь? — Я поэтому и белый, малыш. Чтобы они смогли найти меня. Трава шуршала под его кедами. Его рюкзак на моих плечах подскакивал с каждым шагом, постукивая по пояснице. Приятно позвенькивал брелок. — Они? — Черти. Слышал о чертях? — Мне папа рассказывал о ракшасах, — поделился я. Ангел усмехнулся. — Нет, малыш, черти — это тебе не легенды всякие. Они и сейчас за мной гонятся. — Любое проклятие можно снять, — хмыкнул я в ответ. Ангел вздохнул. Мы остановились на какой-то небольшой поляне. Посередине, чуть поодаль, были сложены ветки и разбито подобие палатки. Так классно было почувствовать себя высоким — видеть издалека… А ангел мой был очень высоким. А уж я-то на его спине стал ещё выше. — Да, ты прав. Поможешь снять моё? — он улыбнулся. У него были кривые зубы. Теперь показали меня. — Он повёл меня в лес, — безэмоционально говорил я. — Мы с ним много говорили. Он о себе много чего успел рассказать. — Например? — спросил интервьюер. — Ну… Он говорил, что любит бананы. У него в рюкзаке были банановые чипсы. Я их ел, пока он собирал ветки. — Для чего? — Он строил алтарь. Ангел подозвал меня к себе. Вставало солнце: золотом оно разливалось по его волосам, коже, даже глаза будто бы стали золотыми. Не хватало только крыльев. Больших, пушистых. Он бы тогда превратился в отлитую из золота статую плачущего ангела. Только вот он не плакал, а наоборот много улыбался и смеялся. По поводу и без. — Что это? — спросил я, указывая пальцем на выложенный палками глаз. Никакого ответа, только лишь смех. Золото отпечаталось у меня на щеке — крепкие костяшки пришлись в самую скулу. Я упал в центр этого глаза и сплюнул зуб. Изо рта у меня закапала кровь. А, может, из носа. — Замечательно, — улыбнулся ангел и ударил меня ногой в живот. — Когда я вышел на эту поляну, потерял землю под ногами, — стал говорить мужчина с заблюренным лицом. — Мой мальчик — среди этих веток, а этот… монстр — над ним. Он его… боже, простите, — произнёс он, всхлипывая. Несколько секунд слышались его рыдания. Я так и не вспомнил полностью, что он делал со мной тогда. Вырубил, раздел догола, поливал какой-то жидкостью — да. В руках он держал серебристый кинжал. Царапал меня им, но не глубоко. А во рту потом ещё долго стоял вкус цветов и веток, которые он напихал мне в рот, а ещё крови. Уж такой микс забыть невозможно. — Он был похож на животное, — где-то за плёнкой блюра вытирая лицо, продолжил говорить папа. — Когда я закричал, он встал на четвереньки, понимаете? Я побежал, а он зарычал… Как волк, не знаю… Только и успел увидеть, как он хватает Дэмиана за руку и… Я заметил, как Мейсон смотрит на мой шрам. — Да, он прокусил мне руку, — хмыкнул я. Хмыкнул. И почувствовал, как по щеке катится непрошенная слеза. Мейсон нажал на паузу. — Всё. Хватит. Я не смог ему ответить. Меня буквально трясло изнутри. — Давай лучше чем-нибудь другим займёмся, а? — попросил он, кладя руку мне на плечо. — Эй… — Да. Прости. — Это ты прости. Блядь, зачем мы это затеяли? — Зато теперь мы оба знаем, откуда эти чёртовы шрамы, — попытался я улыбнуться. Ещё одна слеза. — Хочешь покажу тебе свои любимые фильмы? Мейсон вдруг крепко обнял меня: обвил руками плечи, уткнулся лбом в плечо и мягко как-то о него потерся. От его волос пахло шампунем, они, подвиваясь на концах, щекотали мою влажную щеку. Я уронил голову ему на макушку и вцепился пальцами в его забинтованное запястье. В плечо стучалось его сердце — часто, быстро. — Хорош, – осадил я, когда объятия затянулись. Но Мейс и не думал отступать. — Не хорош. — Правда, всё в порядке. Не надо. — Знаешь, — произнёс Мейсон, всё же отстраняясь, — жалко, что мне тогда было одиннадцать. Но если бы я мог вернуться в прошлое вот таким, как сейчас, я бы и придурка твоего в колодец скинул, и крышкой бы закрыл, и Розенбергу бы очко выгрыз. — Фу, — улыбнулся я и упал на подушку. — Ложись тоже. Мейсон прилёг рядом. Ненароком мы соприкасались коленями, плечами и головами. Едва ли я был против таких прикосновений, хотя ещё недавно смущался от объятий с ним. — Надеюсь, он сдох, — процедил Мейсон. — Я тоже. Когда это случилось, я мониторил дело каждый день. Боялся, что будут новые жертвы. — Были? — Были. Он после меня убил девушку. В тот же самый день. Заколол у трассы рядом с тем лесом. Мейс замотал головой, закрывая лицо руками: — Ужас просто. Неуловимый. Хорошо, что тебя пронесло. — Иногда так не кажется. — Дэм, — он повернулся набок и уставился на меня исподлобья, — живи хотя бы назло этому ублюдку, понял? Вопреки. Меня такая идея не прельщала. Тут же захотелось закурить, но находиться рядом с Мейсоном почему-то хотелось сильнее. — Иногда хочется просто жить. Знаешь, как некоторые вот живут. Кажется, что у них вообще нет никаких проблем. Ну, страшных проблем. — Поверь, проблемы есть у всех. — Да знаю я. Но так кажется. — А я вот рад, что со мной происходил всякий пиздец. Кем бы я был без него? — Я закатил глаза, услышав эти слова, и Мейсон мягко толкнул меня в плечо. — Нет, серьёзно. — Мейс, тебе нравится, что твоя проблемность определяет тебя? — серьёзно спросил я. Прям надавил. Знал же, что он поймёт, о чем я. Наверное, он один мог посоревноваться со мной в проблемности. Знал и что прочувствует всю ту боль, что кроется за этой проблемностью. Но Мейсон вдруг рассмеялся, а потом выдал громко и уверенно: — А как она меня определяет? Да, я суицидник, — он ткнул пальцем себе в грудь, — я — безотцовщина и деревенщина. Я вполне себе могу стать наркоманом хоть завтра. Но разве это всё? Я обалдел от его слов. Открыл рот, чтобы что-нибудь ответить, но так и не смог. А мыслей было много. Ведь это и впрямь не всё. Ведь за поселковым этим понторезом скрывался человек тонкий, какой-то язычески магический и до ужаса тёплый. За бинтами на его запястьях прятались не только шрамы, но и поломанная судьба, каждодневные вызовы и страхи. И в этой своей надрывной красоте Мейсон мог быть хоть последним маргиналом, но я видел в нем, наверное, самые чудесные и непредсказуемые грани. Мне захотелось оформить эти мысли в складную какую-то речь, я снова открыл рот, а Мейсон перебил меня ещё одним: — Разве это всё? И улыбнулся. Улыбнулся криво, медленно опуская уголки рта вниз, будто бы вот-вот заплачет.