Хозяин леса

Если бы ты, Мейсон, был морем… непременно был бы холодным, северным морем. И ветер, что ты несёшь, гулял бы меж лесных макушек. Моя южная кровь жаждет тебя отторгнуть, но душа, идиотка, раскидывает крылья, слыша твой зов. Разобьёшь её о скалы? Или научишь той магии, что пришла к тебе из самой лесной чащи? Если бы ты был морем, Мейсон, я бы увидел в тебе свое отражение. И смотрел бы в него без толики ненависти и осуждения, пока бы ты не смыл его вместе с той плотью, что мне приходится надевать по утрам… Я распахнул глаза и схватился за горло. Трудно было дышать: лёгкие будто бы забила соль, а нос жгло, как от терпкого хвойного аромата. Раз, два, три… четыре, пять. Наваждение ушло, стоило лишь отдышаться. Я стал медленно возвращаться в своё тело: ощутил, как тянет в ногах и спине — не привык же на полу спать, — как осенняя прохлада через окно вошла в комнату и заставила кожу покрыться мурашками, как сон этот странный оставил за собой испарину. Тихо, стараясь не шуршать спальным мешком, я поднялся на ноги и уселся за стол, чтобы записать сновидение, пока оно совсем не улетучилось, не упало, разбившись, на землю. Слова, обращенные к Мейсону будто бы от моего лица ускользали, и я не мог толком вспомнить, на чем закончился этот монолог, был ли это вообще монолог или, может, лишь какая-то часть диалога. — Ты чего? — послышалось справа. Я повернул голову в сторону кровати. Мейсон смотрел на меня одним глазом, опираясь на локоть. Его волосы подмялись с одной стороны и ещё сильнее завились с другой, распушились и торчали так, словно жили своей какой-то жизнью. Не отрывая взгляда от него и то ли вспоминая что-то, то ли ловя себя на новом витке мысли, я вывел кривыми буквами: «Если бы ты был лесом, Мейсон… Я бы в тебе точно заблудился». — Спи. — Я закрыл тетрадку и отложил её в сторону. Перед глазами рисовалась лесная чаща — совсем не страшная, не опасная. — Ты в норме? На Мейсона падала тень веток, что колыхались за окном. Эти длинные, изогнутые тени словно росли из его лопаток, как крылья — костлявые, не рабочие, исушенные временем и засухой. Его беспокойному взгляду я едва ли верил. Он? Обо мне-то беспокоится? Ага, конечно. Я же просто… — Да. Что-то запредельное, что-то настолько тонкое, почти невидимое и одновременно ощутимое каждой клеткой не давало мне даже проморгаться. Я не мог отвести от Мейсона взгляд, наблюдал с каким-то безумным интересом за каждым его движением. Что-то подсказывало мне: не странно ли всё это? Но нет. Ничего странного я не видел. Зато видел, как свет ночника рисует на его лице размашистые тени… Что-то очень родное, важное было в его чертах. Волосы эти… А особенно меня завлекали его глаза. Он очаровательно потирал их и даже не догадывался, что на щеке у него отпечаталась складка подушки; он даже не догадывался, что вены на его свободной от бинта руки похожи на ветви волшебного, голубого дерева. Когда придет весна, зацветут ли на них листья? А ведь он сам — весна, самая настоящая… — Дэмиан, ты меня пугаешь, — буркнул Мейсон, ещё сильнее растрепывая свои волосы ладонью и усаживаясь на кровати. — Тебя опять ебнуло? Если только он не срубит эти ветки так же, как сделал это со вторым своим деревом. Зачем он сделал это? Зачем так поступил с собою? Зачем он тронул то, что ему никогда не принадлежало? Пальцами он проходится по моему колену, прежде чем схватиться за подлокотник стула и заставить меня подъехать, — я заметил это, я почувствовал движение, чётко услышал, как колёсики кресла прокручиваются один за другим, но перед всё вдруг поплыло. Я видел одни только его глаза. Эти гребаные глаза… Если они потухнут, если он останется в этой своей темноте, смогу ли я пережить безжалостную зиму? — Мейс, не умирай, ладно? — вдруг попросил я. Голос мой будто бы прозвучал из-под толщи воды, и я бы даже не поверил, что и впрямь сказал это, если бы Мейсон не поднял бровь в немом вопросе. — Ты из-за этого так паришься? Я честно ответил: — Не знаю. А Мейсон разулыбался, усмехнулся, отвернувшись, и потрепал меня по руке. — Ну чего ты так привязался ко мне? Одним больше, одним меньше, не? — Пообещай мне, что больше не будешь… — Нет, — отрезал он всё с той же улыбкой. — Кто ты такой, чтоб я тебе что-то обещал? — Хотелось бы быть другом, — озвучил я то, что крутилось в голове вихрем, безумным каким-то смерчем. — Попробуй. Едва ли я бы вынес ещё хотя бы секунду этой непонятной, но невыносимой боли. Я чувствовал привкус железа во рту, навязчивый запах плесени бил по носу. Мне казалось, что сейчас меня стошнит прямо на него: вырвет ветками, листьями и кровью. Они драли мне глотку, растаскивали на лоскуты душу. — Спи, — прохрипел я. — Тебе же в школу. — С тобой поспишь. Ложись рядом, –Мейсон подвинулся к стене, и я переполз на освободившееся место. Лишь ощутив левой своей стороной чужое, живое тепло, я смог отвести от Мейса взгляд и закрыть глаза. Как же они, оказывается, пересохли. — Стелешь ты, конечно… Какая школа в выходной? Так хотелось хоть что-нибудь ему сказать, но только стоило открыть рот, как меня снова начало выворачивать наизнанку. Я перевернулся набок, уткнулся носом в его плечо и отчего-то стало вдруг так спокойно. Я видел, как Мейсон пишет письмо. Размашисто, постоянно оборачиваясь и пряча написанное свободной от ручки ладонью. Чьи-то руки — тонкие, худые — опускались ему на плечи, и он сердито отмахивался от них. Прекрати мешать ему, а? Он ведь для меня это письмо пишет. Для меня же? *** Проснувшись и увидев Мейсона рядом, я расценил сложившуюся картину как очередной сон. Но нет, происходящее не менялось в свойственной сновидениям артхаусной манере, а солнце осторожно просилось в комнату и окрашивало её в золотистый цвет. Я поворочался, посчитал пальцы на руках и зачем-то ущипнул себя. Чувствовал себя настолько измотанным, будто бы вообще не спал. — Спите ещё? — спросила вдруг шёпотом мама, показавшись в дверном проёме. Я кивнул, и она улыбнулась, тихонько закрывая за собой дверь. Даже не услышал, как она вошла. Следом проснулся и Мейс. Открыл глаза, зелёные свои магические леса, уставился на меня недвижно, а потом смешно потянул ноги и руки и зевнул. — Утро, — пробормотал он шёпотом. — Доброе утро. — Ты как, отошёл? — От чего? — я хмыкнул. — От шизы своей. Не помнишь, что ли? Свою «шизу» я помнил смутно, да и расценил её, как очередной странный сон. Но по Мейсону было видно, что я его напугал и одновременно насмешил своими ночными выходками. Значит, выходки и впрямь были. Что уж тут поделаешь? Легче всего мне было включить ничего не понимающего дурачка, нежели объясняться ему в том, что было непонятно даже для меня. — Не-а. Я лунатил, наверное. — Ай, забей. — Он помолчал, позволяя себе ещё раз потянуться. — Бля, какая же у тебя удобная кровать. Я улыбнулся. О таких мелочах редко задумываешься, если начистоту. Кровать всегда была удобной, но замечал ли я это? Конечно, нет. Мягкость матраса и ароматы постельного белья блекли на фоне всего того, с чем мне приходилось сталкиваться по ночам. А Мейсон своим приземленным взглядом на вещи напомнил вот, что вообще-то… — Это ортопедический матрас. Мейс присвистнул. — В следующий раз у меня останемся на ночёвку. — Зачем? — ухмыльнулся я. Значит, можно рассчитывать на ещё одну возможность увидеть его. Наверное, я бы спросил себя, почему так прицепился к нему, только вот ответ лежал на поверхности. — Чтоб по матрасу своему бюргерскому соскучился. — Какому-какому? — Да никакому. Отцовские приколы лезут. — Мейс растянул губы и принял сидячее положение. Ещё раз похрустел всем, чем только мог, в этих своих котячьих потягушках. Я засмотрелся на его спину, и её узость проглядывалась даже через огроменную футболку. На локтях у него разлились фиолетово-голубые синяки. И не успело защемить в сердце, как я посмотрел чуть выше, на его правильно очерченный профиль. Как же забавно он щурил свой прямой нос, когда улыбался. Неправильным в нем можно было назвать разве что пшеничное гнездо, в которое сбились волосы. Но в лучах золотистого, яркого солнца и они смотрелись просто очаровательно. Да, он и впрямь… — Встаём, соня? — бросил через плечо Мейсон. Завитушка на его лбу подпрыгнула, приземляясь на глаз. Резким движением он закинул надоедливую прядь за лоб, и она слилась с такими же как она сама непослушными, своенравными локонами. Он пропустил их между пальцев, распрямляя и позволяя солнцу коснуться каждого из них. Пока он ждал моего ответа и жмурился лукаво, мерно двигался его кадык. А под ним сверкали от каждого лишнего шороха бисерины на прозрачной нитке. Как-то я слишком залюбовался. Слишком. Я отвёл взгляд, стал судорожно вспоминать, куда закинул свои чёртовы сигареты. А он всё ещё ждёт моего ответа. Я пробормотал: — Иди пока в душ. — Заебись, — очаровательный, — курить будешь? — Ага. — Дымелка. — А ты… Просто, блядь, очарователен. — Чё я? — расхохотался Мейсон, спрыгивая с кровати и стягивая с меня одеяло. — А ну, признавайся. Но не успел я даже ничего внятного вякнуть, как одеяло снова оказалось на мне, погрузив в темноту и аромат порошка для белья. А когда я выпутался из кокона, Мейса уже и след простыл. В ванной зашумела вода. Я смог смириться с мыслью, что подхватил вирус под названием Мейсон. Вечер накануне уж точно расставил все точки над «и». Одной его искренности после моей исповеди могло хватить, чтобы заболеть и отказаться от лечения. Я запер дверь на защелку, раскурился в форточку. Изо рта густым водопадом полился ароматный дым. И вчера я курил так же. Но сигарета, зажатая между пальцев, стала теперь казаться неправильной, какой-то не такой, как обычно. А струи воды бились о ванну, о тело, что безо всякого стеснения дарило мне тепло, в котором я, черт возьми, оказывается ой как нуждался. Нет… Не так же. — Спой ещё, — попросил Мейс, когда я замолчал, лениво перебирая струны гитары пальцами. Мы только-только успокоились тогда после нашего серьёзного разговора. И ни к чему он не привёл, кроме разделенного на двоих чувства пустоты. — Курить хочу. — Ебаный ты паровоз. Где? — Да я сам, — ляпнул я, откладывая гитару, но Мейсон остановил меня, уперевшись ладонями в деку. — Ну чего? — Играй, пожалуйста. Я не понял этот его прикол, но послушался. Ненавязчивая мелодия выходила из-под моих пальцев, и я молчал, давая Мейсону снова привыкнуть к звучанию инструмента. И только-только стоило мне войти во вкус, выпустить какую-то частичку себя и разбить её о струны, как он снова спросил: — Ну, где? — В толстовке глянь… Мейс вытащил из кармана помятую пачку сигарет и зажигалку цвета разлитого по асфальту бензина, а я краем глаза наблюдал, как он невзначай зажимает сижку между зубов. Щелчок. Буйный огонёк коснулся кончика, Мейсон опустил ресницы и затянулся, раскуриваясь. Я всё ждал, что он закашляется, но он медленно опустил руку и выдохнул сизое облако сначала через ноздри, а потом чуть приоткрыв рот. Поймав на себе мой взгляд, он усмехнулся. А у меня вдруг закружилась голова, как если бы я впервые в своей жизни попробовал крепкую сигару. Мейс сел напротив, на кровать, и пододвинулся ближе, положив руки на колени. Когда он поднёс сигарету к моим губам, я понял, чего он хочет. Отчего-то захотелось закрыть глаза, но это явно было бы лишним. Его пальцы коснулись моего лица, а фильтр сигареты оказался пленительно близок. Я затянулся, не отрывая от Мейсона взгляда, и даже когда его плутовскую морду спрятал густой дым, я знал, чувствовал чуть ли не физически, что он улыбается… После этой непонятной ситуации играть я больше не мог, как бы Мейсон не настаивал. А ловить себя на дрожи в пальцах и на том, что я больше не могу смотреть ему в глаза, я перестал лишь с приходом мамы. Мейс вытерпел знакомство с ней, поддержал светскую беседу, а я до самого «спокойной ночи» думал только об этой чёртовой сигарете. Дверь попытались открыть. Это был Мейсон — мама бы постучалась. Я стряхнул пепел с сигареты в импровизированную пепельницу, которая раньше была дном алюминиевой банки и впустил Мейса. От него пахло мылом, волосы его были влажными и приглаженными за уши — высохнут и снова завьются; футболка прилипла в тех местах, которые он, видимо, поленился тщательно протирать полотенцем. С бинта мелко капало. Нет. Хватит пялиться, приказал я себе и вернулся к занятию, от которого меня отвлекли. — Как думаешь, твоя мама обидится, если я не останусь на завтрак? — с ходу спросил Мейсон, плюхаясь на кровать. — В смысле не останешься? — Да уже одиннадцать как бы. — И? — я хмыкнул, а Мейс лишь отмахнулся. — Всё-всё, не выебывайся. — Знаешь, — отчего-то раздражённо произнёс я, — мама, может, и не обидится, ей вообще пофиг. А мне вот — нет. — А ты-то что? Не ты же готовишь. Я посмотрел на него с вызовом и поплелся на кухню. Мама как раз собиралась жарить яичницу. Наверное, будь на месте Мейсона Закари, я бы ему такого смачного дал… но отчего-то даже от мысли такой становилось не по себе. Его несправедливое отношение ко мне — то какое-то особенное, то на «отъебись» — бесило до жути, но что я мог сделать? Я мог обижаться, истерить и навязывать свою дружбу, только вот вряд ли такое на Мейсе сработает. Так сладок мёд, что, черт возьми, и гадок. — Иди своими делами занимайся, я сам, — пробормотал я, отодвигая маму от столешницы бедром. — Да нет, я сделаю. Зачем ты Мейсона одного оставил? — она нахмурилась, но всё же уступила место. — Ничего страшного, справится как-нибудь. — Чужой всё-таки… — Не чужой, — огрызнулся я и тут же опешил: — Прости. Я не хотел. — Ну что ты, и с ним ругаться уже начал? — шёпотом спросила мама. — Нет. — Господи, хоть бы до драк не дошло… Дэми, ну что ты делаешь? Яйца не так разбивать надо! Мама попыталась вмешаться в мои «неправильные» действия, а яйцо, не успев столкнуться с бортиком сковородки, выпало из рук и разбилось прям у моих ног. Носки тут же заляпались в белке. Я тяжело вздохнул, посчитал про себя до пяти и максимально спокойно попросил: — Пожалуйста, мам. Я сам знаю, как надо. — Сам он знает… Ничего ты не знаешь! Давай я сделаю, а? — Пожалуйста, — надавил я и мама, обидевшись, сдалась. Блядь, ни яичницу сам для этого говнюка сделать не могу, ни другом ему стать. Маленький и жалкий, как это идиотское яйцо, которое расстеклось по полу и моим ногам. Захотелось себя в эту сковородку засунуть и пожарить, чтоб не мучился больше. И шрам сразу чесаться и болеть начал… Пора бы с этим прекращать. Я вернулся к готовке, игнорируя это чертово раздирающее чувство. Мама зря шуму наводила: уж с яичницей с беконом я справился. И даже пахло вкусно. Может, не так уж я и безнадежен? Только бы из своей скорлупы вылезти… Но не разбиться о пол случайно. Если смогу, то и с Мейсоном всё получится. Я убрал за собой, переоделся в чистое и пригласил всех на завтрак. Мама всё ещё дулась, но лишь слегка, а вот Мейс явно заскучал, рассматривая плакаты в моей комнате, и, сияя, поспешил на кухню. Завтракали мы молча. И чего она прицепилась? Вкусно же получилось. А я-то чего прицепился? Ему время нужно, наверное. И мне много чего нужно сделать. Уже на остановке Мейсон спросил: — А если серьёзно, — взгляд аж потупил, — ты придёшь ко мне в следующий раз? Не побоишься? — Приду, — просто ответил я. — Не побоишься? — повторил он. — У тебя любимое место в лесу есть? — Ну допустим. Мне понадобилась секунда заминки, чтобы вытащить из себя слова, которые пару дней назад я бы не сказал даже под дулом пистолета: — Вот сводишь меня туда и тогда приду кровать твою оценивать.