Хозяин леса

— Даже когда птицы улетят, мы с тобой будем вместе. Ты запускаешь пальцы в мои волосы и прочесываешь их — так мягко, так бережно. Ты их так сильно любишь. Говоришь всегда, что они в разы красивее твоих. Но ты никогда не поймёшь, что тебя короновала молодая рожь. Боком чувствую твоё тепло; знаешь, мне его так не хватает, даже когда ты рядом; ты один на всей планете — тёплый и настоящий. Медленно, сильнее лишь баюкая, ты убираешь отросшие пряди мне за уши, и я слышу, как шуршит под тобою ткань. Свежее, только-только высушенное на солнце белье… Ты наклоняешься, чтобы оставить мне поцелуй на лбу. И волнуя мои ресницы вздохом, ты шепчешь: — Даже когда они вернутся умирать, я не дам нашим пальцам расплестись… — Я улыбаюсь. — Ты спишь? — Не-а… — Засыпай. — Подталкиваешь одеяло и ложишься рядом. Ты же знаешь, что больше у меня никого нет? Ты единственный: был, есть и будешь. Мы с тобою навсегда связаны, как если бы нас сшили ниткой. Не глядя хватаю тебя за руку и целую костяшки. От них пахнет кровью. Мне всё равно, понимаешь? — Спи, спи. — Ты обнимаешь меня и прижимаешь к груди. Я слышу, как в этой клетке бьётся твоё сердце. Пока оно бьётся, моё тоже будет жить. И даже птицы не смогут этого изменить. — Хочешь сказку? — Киваю. И заранее знаю, что ты скажешь: — Жил в лесу старик и была у него трубка… И выдыхал он через неё туман. За окном барабанил дождь. Вернувшись домой, я заперся в ванной на час или около того. Что я там делал — не помню. Наверное, и помнить нечего, кроме ледяного кафеля разве что. В себя пришёл, когда обнаружил, что расчесал старый шрам до крови. Едва ли побеспокоился об этом — одной болячкой больше, одной меньше. Почему-то я вообще ни о чем не беспокоился. Без единой толики эмоций написал Мейсону: «зачем ты пошел в лес?», но и ответе как будто бы и не нуждался. Я же своими глазами видел, что там безопасно. Даже в сумерках уж точно безопаснее, чем у него дома. Мама устроила допрос и, не дождавшись от меня ни подробностей, ни вовлеченности в разговор, тихонько плакала потом в своей спальне. Тишину, ровную и гладкую, разъедали её всхлипы. Мне так хотелось как обычно успокоить её, заверить, что всё хорошо, но я бездвижно лежал на кровати и не мог заставить себя подняться. Лишь продолжал мелко расчесывать руку, впиваясь в саднящую кожу ногтями. «Проверить, что она там такого делала», — ответил Мейсон ближе к полуночи, застав меня во всё том же положении. Она… Девушка с родинкой. Та, кого моя память всеми силами пыталась выдворить. Та самая девушка, которая почему-то нанесла урона побольше, чем успел Драгон. И всякий раз задавая себе вопросы, два, три, десять, касаемо неё, я чувствовал себя так, будто бы из головы вытащили приличный такой кусок воспоминаний. Её удушливый запах всё ещё стоял в носу, а эта непонятная анемойя сжирала. Я не мог избавиться от чувства, что не просто видел её когда-то, но и очень хорошо знал. И знал, как подсказывало нутро, не с самой лучшей стороны. Всякая мысль о ней провоцировала новый приступ раздражения. Я не смог этого вынести. Меня стошнило, едва ли я успел добежать до ванной. Как будто бы стало чуточку легче, пускай и стала мучительно разрываться голова. Как будто бы после этого можно было окончательно о ней и о её поганой родинке забыть. А проснувшись, я смотрел на зашторенное окно. Еле-еле моргал: боль отдавала из головы в глаза, да и под одним из них уже ночью налился смачный фингал. Слушал свое рваное дыхание. И дождь всё барабанил и барабанил, как будто бы шёл не за окном, а в моей черепной коробке. Хотелось схватиться за голову и закричать во всю дурь. А на душе отчего-то было так светло, чисто. Всё ещё чувствовал навеянное сном чужое тепло, позволял трогательному шёпоту звенеть в ушах, а сказке — растекаться хвойным туманом. Сглотнув, я схватился за телефон. Вечер. Так и думал, что просплю весь день после всего того, что произошло накануне. Я написал ему: ты снова снишься мне, — и тут же стёр, спросив заместо, как он себя чувствует. Ты снова снишься мне… Но почему ты такой другой в моих снах? И где тогда настоящий ты: там, где все ответы, или там, где только зарождаются вопросы? Кое-как я заставил себя подняться и заглянуть за шторы. Тучи, густые и серые, гремели. Ливануло, видимо, уже давно. Захотелось похвалить себя за то, что успел сгонять с Мейсоном в лес до того, как испортилась погода, но от резкого подъёма только голова закружилась и снова затошнило. Я схватился за ом, висящий на шее, и попытался дождаться затишья, но нет: к горлу уже подкатывал ком. Врезаясь в стены, я добежал до унитаза. Можно было бы посетовать на судьбу, что умудрился в такое дерьмо вляпаться, но почему-то не получалось. Да, вляпался, но было ведь ради чего. Да, теперь вот было ясно, что всё тело болит так, что хоть расплачься, но бывало и хуже. Проблевавшись и дождавшись, когда всё вокруг перестанет плыть, я умылся, почистил зубы и расчесался. Не хотелось ничего делать, на самом деле. Но и маму ещё сильнее беспокоить не хотелось. — Тебе совсем плохо? — с ходу спросила она, когда я дотащил своё тело до кухни. Мама уже ужинала. Пахло запеченными овощами и капельку — сахарной пудрой. Наверное, на десерт были печенья. Только вот от запаха еды снова стало мутить, и я старался практически не дышать. Я запил таблетку обезболивающего водой и пробормотал: — Норм. Прозвучало неубедительно. — Давай всё-таки врача, котёнок? — мама обняла меня со спины, и я зашипел — дотронулась до самого болезненного синяка. — Господи… — Не надо врача, ладно? — замотал головой я и отвернулся так, чтобы даже потенциально ни с чем не соприкоснуться болючим местом. — Кто это сделал? — быстро и часто моргая, спросила мама. Она не знала, куда деть руки. Всё хотела прикоснуться ко мне, тянулась, но останавливалась на полпути. — Я же сказал, не знаю. Какие-то парни. — Когда ты прекратишь встревать в драки, Дэмиан? — Они первые начали. — Детский сад! — Разозлилась. Мама уселась обратно за стол и спрятала лицо в ладонях. Я аккуратно погладил её по плечу. — Я в порядке. — Пожалуйста, будь честен. У тебя там такой ужасный синяк, — протараторила она и задрала мне футболку, чтобы увидеть тот самый синяк. — Какой кошмар… — Ну всё-всё, — успокоил я, заправляя верх обратно в штаны. — Я пойду ещё полежу. И гелем потом намажусь. Такой расклад маму устроил. Вернувшись в комнату, я сразу же залез обратно в кровать. Опять сном повеяло. Захотел записать его хотя бы в заметках на телефоне, но обнаружил, что он назойливо мигает. Это Закари звонил. Внезапно. Разговаривать с кем-либо не хотелось от слова «совсем», но динамить его было уже попросту неприлично. Даже с такой рожей и пересиливая сонливость, но отвечать пришлось бы. По счастью, минимальное освещение комнаты скрывало большую часть пиздеца на моём лице, поэтому, собравшись с мыслями, я всё же ответил: — Здоров. — Охренеть, кого я вижу, — усмехнулся Закари. Он слукавил — в камеру он не смотрел. По его напряженному лицу было видно, что он играет. Я слышал, как он активно клацает мышкой. — Живой? — Отчасти. Наконец, он перевёл взгляд на меня и тут же прыснул, приблизившись. Его смеющиеся глаза заняли практически весь экран. — Тебя толпой пиздили? Че под глазом? — Не толпой, — ответил я, и Закари снова отвернулся к монитору. Состроил удивленную гримасу и опять — клацать. Что-то у него совсем не клеилось. — Играть пойдёшь? А то у меня уже чувство, что у тебя личная жизнь появилась. Я устало хмыкнул: — Да, девушка появилась. — Пиздишь. — Пизжу. Закари отмахнулся свободной рукой и протянул: — Без шуток: пойдём играть. — Мне хреново. — Пойдём, че ломаешься? — Каждые пять минут уходить в афк поблевать? Не, спасибо. Учитывая, как меня вело, это едва ли было преувеличением. — Ты же вроде не пьёшь. Я вскинул бровь и тут же поморщился от боли: аж до самых мозгов проняло. Придётся обойтись без мимики ближайшее время. — Интересный вывод, — всё же выдавил я. Закари пожал плечами, крепко заматерился и заклацал мышкой ещё более агрессивно. Проиграв раунд, он застонал и сделал вид, что собирается швырнуть мышку куда-то в мою сторону. — Блядь, чтоб я ещё раз зашёл сюда, — вдох-выдох, мышка на коврике, и он уже спокоен. Добавил: — А вывод закономерный. — У меня походу сотрясение, — прошептал я в динамик. — Ладно, понял. Как в себя придёшь — заходи, тима скучает. — Ой, прям-таки. — Без главного руинера-то, — Закари расхохотался. Я показал ему средний палец: — От фидера слышу. — Ага, я тебя тоже люблю. Пока. Наверное, я всё же по нему скучал. Хорошо, что поговорил с ним и убедился, что всё… в порядке. По крайней мере, в том порядке вещей, к которому я привык. Я дал себе (и ему — мысленно, конечно же) обещание обязательно сходить поиграть вместе на днях. Может, тогда и на душе станет чуточку легче. Листая диалоги, я заметил, что папа тоже в сети. Вот так удача. Самое время похвастаться ему боевыми трофеями. Папа… В свое время он влез в долги, чтобы оплатить моё лечение. Наверное, до сих пор их выплачивает. После случившегося он впервые в жизни пошёл на настоящую работу, где приходилось марать руки и репутацию. Над ним многие насмехались, в том числе и моя мама. Я всё время вспоминал, как она злобно хохотала, швыряла помытые ложки в сушку и приговаривала кому-то в трубку: — Он себя мнит богом, воплощением Кришны. Художник, тоже мне! Пускай батрачит этот кусок говна, как я батрачила всю свою жизнь. Наверное, самая тёмная часть моей души с ней соглашалась. Папа никогда не помогал ей в воспитании — он просто «заделал» ребёнка и вернулся на этническую родину. Долгое время он и не знал, что стал отцом. Но как узнал, стал отправлять подарки: свои картины, фотокарточки, письма… Приезжал лишь пару раз. И когда случился Розенберг, мама хотела ограничить наше общение, но я от папы отказаться не мог: слишком уж привязался. Мне нравилась наша похожесть, наша общая тяга к природе и красоте; нравилось, что папа часто говорит афоризмами, что почти на любую мою глупость у него есть поучительная притча, что он действительно был воплощением маленького бога в моих глазах. За эти качества я, похоже, готов был простить ему равнодушие и ветренность. Поэтому я продолжал напоминать ему о себе — хотя бы изредка. Невзирая на то, что явно не вписывался в его систему координат. Много лет прошло, и теперь его голову занимали простые, не имеющие ко мне никакого отношения вещи: работа, жена, две дочери и сиамская кошка. Папа долго не отвечал на звонок. Я уж было подумал, что всё-таки глупая это была затея. Но нет. Вскоре подключилась камера, и я увидел знакомое лицо: смуглое, сухое, с сильно впавшими скулами и зелёными, в рамке длинных чёрных ресниц, глазами. Всякий раз я всё сильнее ощущал расстояние между нами с отцом — и вовсе не физическое. Те его черты, что пытались найти продолжение во мне, со временем будто бы теряли свою насыщенность, наполненность. Одни только родинки остались: кляксы бога-художника, как любил говорить папа. — Пап, привет, — я неуверенно улыбнулся. — Не помешал? Отец захохотал и помахал мне рукой. Когда я был младше, любил рассматривать перстни на его пальцах. Теперь он носил только одно кольцо. — Нет-нет. Ух ты, подрался? Разговаривал он отлично, на уровне уверенного носителя и без акцента, свойственного моим единокровным сёстрам. Лишь слышался какой-то жаркий, весёлый и пестрый колорит в его речи. Он как-то обмолвился, что знает около пяти языков, и я был уверен, что он практикует их ежедневно хотя бы минимально. — Сильно видно? — Под глазом — целая вселенная, — заметил папа. — А вселенная любит, когда её замечают. Видимо, фингал и впрямь получился настолько ярким, что хоть изголяйся — не спрячешь. — Кристину-то удар не хватил, как в прошлый раз? — с улыбкой спросил отец. Прошлый раз получился не таким интересным, как этот, но досталось мне тогда не меньше. Это ещё в школе было. Зима, я дубел в осеннем пальто. А на другой стороне улицы два пацана девчонку в сугроб лицом пихали. Ещё и настроение такое паршивое было; кажется, мы тогда с Закари так сильно поругались, что потом ещё неделю не разговаривали. Пришлось разбираться. В драке я согрелся, конечно, но отхватил по самое не хочу. Мама была в ужасе, когда я вернулся домой побитый и с оторванным рукавом. Как потом выяснилось, мне ещё и палец сломали. Это добило её окончательно. Она сразу же приплела к делу отца, мол, не было его в нашей жизни — был воспитанный мальчик и в драки не лез. — Нет, всё в порядке. — Не доводи мать, — папа явно учуял ложь, и это его лишь сильнее развеселило. — Сегодня у Фриды день рождения. Тринадцать лет. Мне мгновенно пришла фотография. На ней была изображена нарядная Фрида, всё больше походившая на свою мать. Зато у нас с ней был одинаковый взгляд — чисто отцовский. Она смотрела в камеру немного исподлобья, но вскинув удивлённо брови. Наверное, не ожидала вспышки. Меня передернуло. Какой-то эффект зловещей долины: вроде бы поставь нас рядом и можно догадаться, что мы имеем друг к другу какое-то отношение, но всё равно Фрида казалась мне до ужаса чужой. Еще и диадема какая-то… Красный камушек, свисающий с неё на цепочке, ложился ровно между тонких девичьих бровей. Хорошо, хоть родинки у неё там нет. Нет ведь? Чёртова родинка. Почему я так к ней прицепился? А папа всё ждал от меня хоть какой-то реакции. Желательно, положительной, конечно. Он грезил тем, что однажды мы все будем общаться и дружить. Я выжал из себя всё, что смог: — Какая красавица! — Я растянул рот, оскалившись. Молился, чтобы камера исказила эту гримасу до подобия улыбки. — Передай мои поздравления. Её никто не обижает? — Она у нас дама бойкая, с характером. — Слово «характер» отец особенно выделил. Мне он частенько говорил, что его, характера, у меня маловато. — А тебя чего, кто обидел? Хотелось вывалить ему всё-всё-всё: про лесных призраков и Розенберга среди них, про глюки с той девушкой, про Мейсона и придурка Драгона, про изменения в себе. Но рассказать всё я не мог, как бы язык не чесался. Пришлось урезать произошедшее до такой степени, что я сам стал путаться в событиях и в отношении к ним. Познакомились случайно, сблизились случайно, Генри Ли стали искать случайно, и от Драгона я отхватил — тоже случайно. Но отец слушал внимательно, нахмурив густые брови. Я не знал, чего конкретно от него ждал — мудрого совета, поддержки или возможности выговориться. Наверное, хотя бы чего-то. — Ну ты молодец, что надавал этому мужику. — Я выдохнул, услышав это. Характер, да? — Но больше так не делай. Кто знает, что у человека в голове? — За Мейсона страшно просто. — Да уж… И как, есть мысли по поводу его отца? — Нет, — пробормотал я. — Вообще никаких… Меня вдруг осенило. Папа ведь много времени проводил у нас в городе, когда Генри Ли ещё не исчез. Наверняка, они могли пересечься хотя бы случайно. Да и раз он исчез в тот самый день… Вдруг между нами всё же есть какая-то связь? — Пап! У меня есть его фотка. Может, ты с ним встречался? Я вытащил фотографию Генри Ли из чехла и приблизил её к камере, чтобы папа смог получше рассмотреть. Он прищурился. Господи, хоть бы узнал. Хоть слово о нем сказал. У него же отличная память на лица, он должен хоть что-то вспомнить. — Дэм, — позвал он. Помехи исказили его лицо. — Видел? Пап? — я поволновался, что он что-то важное сказал, а расстояние между нами и плохой интернет это важное сожрали. — Да видел, говорю! Я нервно сглотнул. Отчего-то засосало под ложечкой, а голова полностью опустела. Как же я сразу не додумался спросить его? — Когда? Где? — стал налегать я. — Да это ж этот… Как его? Генри, что ли. — Я закивал. — Ну вот. Пересекались с ним. Да и ты, что ли, не помнишь? — Чего не помню? — не понял я. — Ну как же? Как он приходил. Куда приходил, блин?.. Я напряг память, в очередной раз всматриваясь в лицо на фотографии. Ничего. Вообще ничего на ум не шло. — Не помню. А что было? Как-то уж больно недоверчиво отец на меня глянул. Но всё же стал рассказывать: — Когда мы вернулись из больницы домой… Помню, мы с тобой в комнате сидели, а Кристина — на кухне возилась. Потом стуки в дверь, разговоры какие-то. Я, честно говоря, не слышал. — А потом? — Ну потом всё очень быстро произошло. Дверь открылась, я даже моргнуть не успел, а над тобой — Генри этот. За плечи схватил. И орал он ещё что-то. Я проморгался. Такого поворота я точно не ожидал. Даже сказать ничего не смог, только рот открывал и закрывал обратно, как рыба. И память всё ещё отказывалась работать. — Мы его с матерью твоей погнали, как собаку последнюю. Он у тебя выведать что-то пытался об этом… уроде. — Так, ладно, — попытался собраться я. Мысли роились и от этого только сильнее голова болела. Снова начало тошнить. Всё потом. Потом. — О чем они с мамой говорили, не знаешь? — Нет. Она тогда на таком взводе была… Уехать мне пришлось. — Пап, ты иди празднуй, ладно? Мне надо с мамой поговорить. И с Мейсом. — Давай, сынок. Не дерись там больше! — Не буду. Я мигом написал ему. Мейсон долго не отвечал, и я успел известись за это время. Минуты тянулись, как часы. Я успел туда-сюда походить по комнате, синяки свои все помазать, ещё пару кружков по дому накрутить… Думал, без головы останусь — оторвется от боли. Успокоиться и усесться на одном месте смог лишь когда увидел, как он печатает сообщение. Бижутерия: Привет. А я к тебе собирался. Дэмиан: Не надо, я в норме. Бижутерия: Последние новости. Бижутерия: У Ящера нос сломан. Бижутерия: Он нифига не помнит. Мы его убедили, что он упал. И ему легче в это поверить, чем в то, что ему пацан с сережками морду набил. Бижутерия: Настроение супер. Наверное, оно поднялось бы и у меня. Только вот такое желанное продвижение в деле Генри Ли почему-то навалилось тяжким грузом. Почему, черт возьми, не мог всё это провернуть хотя бы завтра? Проклиная себя за любопытство, я стал быстро печатать ответ. Дэмиан: Рад, что всё в порядке. Послушай, мы сможем завтра встретиться? Есть важная инфа. Бижутерия: Какая инфа? Дай спойлер. Дэмиан: Нет, пока не могу. Я сам ещё не разобрался. Бижутерия: Ладно. И он тут же добавил: Бижутерия: Герой мой. Боже… Ну зачем он так делает? Против воли, против всего вообще, я улыбнулся и до того застыдился этой глупой улыбки, что аж зажмурился. Уж таких слов в свой адрес я точно не думал когда-либо услышать. Почему-то даже боль притупилась от этого его «герой». Всё ещё пытаясь справиться с непрошенной радостью и уже привычной болью, я поспешил на кухню к маме. У самого дверного проёма отдышался и натянул на себя покерфейс. — Слушай, мам. — Солнце? Опять плохо стало? Мама уж было хотела на ноги подскочить, но я помотал головой, сел напротив неё и положил фотографию Генри Ли на стол перед ней. — Помнишь, я спрашивал про этого мужчину? — Опять ты за своё, — она цокнула языком. — Ты его точно не видела? — Точно. Нет, так дело не пойдёт. Я не усну, если не узнаю правду. В кои-то веки пора проявить хотя бы какую-то хитрость. Я нарисовал на лице такую вселенскую скорбь, что аж сам себе поверил. — Очень жаль, — вздохнул я. — Очень. — Да зачем он тебе сдался, Дэми? — Просто это папа Мейсона. Есть. Мама уставилась на меня так, будто бы я признался ей в страшном преступлении. Её руки тронула мелкая, едва заметная дрожь, и она схватилась ими за низ свитера. Глаза забегали. Она прошептала: — Папа… Мейсона? — Да. — Так, Дэми, — голос у неё повысился. Либо сейчас, либо никогда. Я выставил руки перед собой и позволил себе перебить её. — Я подумал, вдруг ты знаешь что-то. Но, раз нет, то отлично. Он, кстати, в гости зайдёт на днях. — Нет, — отрезала мама, а я наигранно удивился. — Почему это нет? — Нет и всё. Я не хочу видеть этого мальчика в нашем доме. Я хмыкнул: — Интересно. Ты же не была так категорична к нему. — Дэми, послушай. Он же из посёлка, да? — Кивнул. — Ты же понимаешь, там одни цыгане и наркоманы. — Ты сама говорила, что он хороший парень. И люди в посёлке тоже хорошие. — Ты был в посёлке?! — Да, много раз. Мама в ужасе подскочила. Она взяла меня за плечи и легонько тряхнула. Неприятно, особенно в моём положении, но я готов был потерпеть, лишь бы докопаться до истины. Чего бы этого не стоило. — Дэмиан! Что с тобой происходит?! — закричала мама. — Зачем ты связался с ним? Откуда он вообще взялся? — Я не понимаю твоей реакции, — постарался как можно спокойнее ответить я. Голос всё равно дрогнул. — Я не хочу, чтобы с ним общался. Пожалуйста, не доводи меня ещё сильнее. — Да что не так? И вот тут она раскололась. — Да он такой же псих, как его отец, я уверена, — пробормотала она, обесиленно опускаясь обратно на стул. — Так ты знаешь его? Мама промолчала. Поняла, что ляпнула лишнего. Но мой давящий взгляд явно сработал. Зачем вообще было скрывать это — я так и не смог взять в толк. — Лучше бы не знала. — Вот даже как. — Он сумасшедший. Он хотел тебе допрос устроить. Ему было плевать, что ты ребёнок, что с тобой обошлись не по-человечески… Он только свое любопытство хотел утолить, — слезы покатились по маминым щекам. Кажись, переборщил. — Лучше бы помог нам в такое непростое время! — А что он вообще хотел узнать? — Куда этот псих вёл тебя и что рассказывал — всё! Больше ему нихрена не нужно было! Наверное, на этом следовало бы заканчивать. Не мог видеть маму настолько разбитой и взвинченной одновременно. Я сел рядом с ней на корточки и обнял её за талию. — Ну прости меня, ладно? — проговорил я. — Мейс совершенно не опасен. — Да знаю я, мне тоже этот мужик показался не опасным! А он… Он… — Мамуль, ну всё. — Он к тебе в комнату ворвался, хотя я… Вырвалось: — Я знаю. — Откуда? — Да мне папа рассказал. — Если уж сказал «а», говори и «б». — Идиот, просто последний идиот твой папаша. Во что он тебя снова втягивает. Лучше уж пусть так. Пускай во всем винит неосторожного болтуна-отца и непутевого меня, а не Мейса, который вообще ничего плохого не сделал. — Может, успокоительное? — мягко спросил я. Резко такое чувство вины накатило, что противно от самого себя стало. — Прекрати меня доводить и не надо будет никаких успокоительных! То драки, то это… Господи… — Ну всё-всё. Прости меня. — Дэмиан, ты всё делаешь мне назло будто, — мама, вопреки своим словам, наконец обняла меня в ответ. Значит, всё не так плохо. — Неправда. Я просто хочу помочь другу. — Выделываешься перед каким-то… — Он очень хороший человек, правда. — Да тебе все хорошие, но не мать родная. — Ну прости меня. Пожалуйста. Мама хмыкнула: — Не будешь с ним водиться — прощу. — Это уже запрещённые приёмы. Ты сама говорила: никаких ультиматумов. — Мало ли что я говорила… Всё, оставь меня в покое, — отмахнулась она. — Макс через час приедет, а я вся зареванная. Я не отходил от неё, пока она окончательно не повеселела. И через час за ней действительно приехал кавалер. Мама пообещала познакомить нас, когда у меня фингал заживёт. Неплохая мотивация больше не лезть на рожон. Оставалось лишь поблагодарить этого Макса хотя бы мысленно — за то, что он мог снять с моей мамы тот груз, что всякий раз накидывал на неё я. Я проводил маму и вернулся в свою комнату. Вот теперь можно было спокойно предаться страданиям, но я до того вымотался, что все последние силы потратил на то, чтобы телефон в руках удержаться. «До завтра», — напечатал я Мейсону и наконец позволил себе уснуть.