Хозяин леса

Так завораживало это чёртово сочетание коричневого и бирюзового… Цвета его древесной магии и чего-то моего, личного. И как ему удалось угадать с бирюзовым? Мы вроде бы не обсуждали любимые цвета. Я повертел рукою, заставляя длинные завязки биться о запястье, рядом со шрамом. Это Мейсон феньку сплел; перед школой забежал, чтобы отдать мне. Застав меня сонным и сидя на краю кровати, он сказал: — И чтоб больше не валялся пластом. Шёпотом сказал, прежде чем уйти. Даже о Генри слушать не стал — мол, всё потом. А мне отчего-то так спокойно на душе стало, так чисто и правильно, как поутру на пустынной улице. Душу как свежестью обдало. Едва ли дверь входная хлопнула, как я провел по причудливому узору кончиком пальца. Рисовал в уме, как он сидит за столом в неудобном положении и старательно плетет, а потом спешит на самый ранний автобус. Спешит, чтобы скорее снять с меня чары боли своими целебными нитями. Сработало ведь. И пахла его фенька лесом… Землёй. Осенней гниющей травой. Как если бы он с нею прошёлся по тропе от дома до первого дерева, и всё дальше, дальше, до самого озера, чтоб запечатлеть ещё ночную прохладу. Может, так всё было — черт знает этого хозяина леса. — Нахуй это всё, — жестко вырвал меня из мыслей голос Закари. — А? Вдруг полились роем звуки: бешеная партия ливня за окном, неизвестно когда успевшая включиться музыка, моё собственное клацанье мышкой. И перед глазами всё маячило яркими вспышками. Я спрятал феньку за рукавом кофты будто бы от самого себя, — чтоб снова не провалиться в её чарующий орнамент. Вслушался в неразборчивую речь в наушниках и сбавил громкость музыки. — Дэм, я клянусь… Клянусь богом… Если ты меня позвал, чтоб молчать, я выйду. Закари тараторил. Он всегда давил из себя неестественный и оттого до ужаса смешной бас, когда бесился. Хотелось прыснуть, расхохотаться до боли в животе, со стула скатиться, а на деле получился ещё более нелепый наигранный смешок. Я поспешил поправить ситуацию и сбавить градус его раздражения: — Да не… Поздно уже, спать хочется. — Последние два часа? — продолжал налегать обиженно Закари. — Буквально весь день. Я ж говорил, головой приложился неудачно. Между нами нависла какая-то неправильная тишина. Теперь я не слышал ничего: ни щелканья мышки, ни клацанья клавиатуры, ни единого вздоха со стороны Закари. Нутром зато чувствовал, как что-то внутри него натягивается и нервно дёргается. Как же он по детству ненавидел музыкалку и особенно скрипку, навязанную родителями. Играл на ней так, будто бы вот-вот смычок себе в горло воткнет. Казалось, что сейчас снова скрипка ляжет ему на плечо, и он крепко зажмурится, как всегда этот делал. — Дэмиан. — Он бы занёс смычок над нею. — Скажи начистоту, а. — Посмотрел бы исподлобья, прежде чем разрезать тишину злой нотой. — Что с тобой происходит? Однажды ему надоела эта идиотская скрипка, которую рьяно выбирали ему родители. На моих же глазах он разрезал все до единой струны и разбил корпус о стену. А потом он долго-долго плакал, пока мы пытались собрать его инструмент по щепкам. Ничего не получилось, конечно же. Закари был после этого надолго наказан. — Со мной всё окей, — осторожно проговорил я. — Попробуй добавить в эти слова капельку искренности. Как-то в гостях Закари попробовал побрынчать на моей гитаре. У него тогда загорелись глаза и аж дыхание перехватило. Он сказал: «Что ж, это другое дело». Через несколько дней гитара появилась и у него: новенькая, с блестящей от жирного слоя лака декой. Он тогда ещё не сетовал на то, что и её выбрали родители. — Я уебался головой. Сколько ещё раз это сказать? — Упал что ли? — иронично усмехнулся Закари. — Можно и так сказать. Классная гитара у него была. — Заебал ты меня, Дэмиан. Закари нельзя было пользоваться нейлоновыми струнами. При любой удобной возможности он хватался за ножницы. — Чё? — я расхохотался. — Ничё, хуйло поселковое. Он струны эти несчастные так резал, будто бы они ничего и не стоили. Может, и не стоили. — Не понимаю твоего доёба, хуйло городское. — А, тебе ещё пояснять надо? Ладно. — Подключилась вебка. Я увидел хмурое лицо Закари. Он поправил наушники на голове, затянулся из своей парилки и стал говорить, пуская клубы дыма изо рта: — Я всё думал, что это за дружба у нас такая… не очень честная. — Не обязан обо всех своих делах тебе отчитываться. — А ныть, что ты в парк боишься сходить, но при этом в лесу тусить — обязан? — Больше не боюсь. Хочешь проверить? — хмыкнул я. — Мне похуй, честно говоря. Сходи со своей лучшей подружкой. Я открыл рот, чтобы… Чтобы что? Тяжёлым, колючим взглядом Закари смотрел прямо на меня. Белобрысая чёлка упала ему на глаза, но я всё равно видел, как он щурит их, подбирая слова поострее. И пытаться защититься тут было не только бесполезно, но и попросту неправильно. — Знаешь, Дэмиан, — процедил он, — я в этом посёлке вырос. Там из хороших людей только старики и остались. Но я человек толерантный, геронтофилию не осуждаю. И ни намёка на хотя бы ухмылку. Я сглотнул. — Зачем ты это говоришь? — Просто хочется тебя в грязь ебалом ткнуть. Ты псина послушная, вот ему и весело с тобой время проводить. Ну вот и всё. Получилось. Его злая мелодия наконец задела и меня, как надоедливый ненавистный будильник. Я схватился за микрофон и заговорил будто бы не своим даже голосом: — Да ты нихуя о нем не знаешь, понятно? — Пф, про Мейсона? — Имя ставшего мне дорогим человека он выплюнул, как ругательство. — Уж побольше твоего знаю, долбоёб. Не дав ответить, он завершил звонок. Поставил точку, так сказать. Я медленно опустил микрофон на стол. Выдохнул, выпустив всё то, что успело закипеть. Побранился зачем-то… На горизонте будто бы замаячило что-то большое и опасное, но до ужаса похожее на меня самого. Я ему сам ведь дал ножницы, чтобы он все эти струны обрезал. Сам их наточил, сам ему в руки вложил, а потом ещё между их лезвий нейлон натянул. Зачесался шрам, и я до боли сжал зубы. То ли чтоб зуд легче было игнорировать, то ли от злости. Так хотелось побольнее себе сделать. Чешется? Да подавись ты этим шрамом. Я подорвался на ноги, прошёлся по комнате: от стены до стены, к углу от угла… Из наушников сама собою заорала песня — одна из тех мейсоновских, что понравилась мне. Чувствовал, как начинает колотить. Я заставил себя сесть обратно в кресло и дрожащими руками написать одно единственное «прости». Нет. Нахрен это. Удалил и тут же обратно подскочил. На клочки разлетелись фотографии со стены, стикеры с тщетными напоминаниями и плакаты. Я рвал их как самая дрянная кошка, не в силах никак иначе передразнить то, что рвало меня в ответ. Хотелось себя на такую же труху разорвать, каждую мышцу вырвать и растоптать… Я опустился на пол и схватился за плечи, впиваясь через ткань в кожу ногтями. К горлу уже подскочил ком из всего, что осталось невысказанным, как вдруг на меня как ещё одно ведро ледяной воды вылили. На улице что-то с гулом упало, и свет в комнате подмигнул с треском. Дождь всё так же тарабанил. Может быть, упало дерево поблизости. Один лишь компьютер никак в себя прийти не мог после такой встряски. Экран как потух, так и остался зиять чёрным квадратом. Я заставил себя встать, чтобы сначала улицу проверить — всё чисто, ничего не упало, — а потом заняться и компом. Как в зеркале, моё перекошенное лицо запечаталось на экране. Я нажал на кнопку, потом снова, и снова, но никакой отдачи не последовало. — Блядь, — вырвалось у меня. Опустившись под стол, я всё ещё подрагивающими руками вырвал провод из розетки и тут же вставил на место. Ну после такого даже мертвый из могилы должен был встать. Я залез обратно в кресло, давая компьютеру ещё парочку секунд на подумать и нажал на кнопку. До этого не подающий никаких признаков жизни экран на моих глазах стал мигать. Белым по черному проявлялись бессмысленные цифры и буквы. Хотелось бы думать, что я успел словить какой-то вирус, но я прекрасно видел, во что эти символы постепенно складываются. Среди них, даже сильно не стараясь, выделялся осмысленный текст. «Ты принадлежишь лесу», — гласил он. Я слышал, с какой бешеной скоростью бьётся моё сердце, по одному удару на каждую буковку, но не мог отвести взгляд. Всё закончилось так же, как и началось: ещё один удар за окном и свет потух совсем. Не отводя взгляд от экрана, я нашарил на столе телефон и первым же делом стал писать Мейсону. Плохо по буквам попадал, но всё равно дописался. Телефон тут же завибрировал. — Что случилось? — спросил он усталым голосом. Может, спал уже. Я не смог подобрать слов, чтобы объяснить ему хоть что-то. Изо рта вылетало что-то похожее на то, что довелось увидеть пару мгновений ранее. Мейс перебил меня: — Ложись спать. — Я попытался хоть что-то сказать, но он снова отрезал: — Дэмиан. Успокойся. Давай, прямо сейчас иди в кровать. Будто бы заколдованный его голосом, я поднялся на ноги и сам не понял, как оказался в постели. Меня колотило. Дождь не успокаивался. Мама со своим мужчиной… Не случилось бы ничего… Если мама умрёт, то я же… — Лёг? — Его голос ставил на «стоп» и звуки дождя, и навязчивое хныканье в голове. — Да… — Закрой глаза. — Мейс… — пробубнил я, чувствуя, как слезы собираются в уголках глаз. И всё же, у меня не было выбора: я послушался. — Закрой глаза, Дэмиан. — Я з-закрыл… Честно… — Спи, — услышал я, прежде чем сон укрыл всё тело тяжёлым одеялом. Разговор с Мейсоном сработал как сильное снотворное. Ничего не приснилось. В какой-то момент мне показалось, что я и не спал вовсе: за окном как было темно, так и осталось. Только дождь закончился и перед глазами маячили какие-то смазанные кадры. Солнце ярко светит, и мама тщетно пытается поднять меня. А в сон и дальше тянуло — хоть ещё столько же проспи. Подавив зевоту, я нашёл в смятых простынях телефон. Нет. Я проспал сутки: время почти то же, а число другое. А Мейс ещё прошлой ночью отписывался, как оказалось. Бижутерия: Прости, что так. У меня тут немножко пиздец. Я заставил себя кое-как напечатать: Дэмиан: Ты в норме? По счастью, Мейсон был в сети. Не заставив долго себя ждать, он втянул меня в переписку. Бижутерия: Да, всё норм. Дэмиан: Не расскажешь, что произошло? Бижутерия: При встрече как-нибудь. Слишком долго писать. Дэмиан: Мне приехать? Бижутерия: Не сегодня. И не завтра. Прежде чем ответить я перевёл сонный взгляд на компьютер. Всё-таки включился, не откинулся с концами. Я облегчённо вздохнул и приподнялся, чтобы встать с кровати. Но всё-таки что-то не так было с ним. Неужели слетело что-то? Новая заставка заставила напрячься. Прищурившись, я заметил очередную странность. На заставке у меня стояла одна и та же картинка — город в неоновых огнях и парень на мотоцикле. Я никогда её не менял, но призрачный вирус, видимо, решил, что пришло время перемен. С экрана на меня смотрел нарисованный неумелой рукой амулет. Мой «ом» на верёвке. Дэмиан: Со мной что-то происходит. Какие-то ебанутые глюки с компом. Бижутерия: Ты ударился головой. Тебе нужно больше отдыхать. Дэмиан: Нет, не в этом дело. Дэмиан: Не оставляй меня. Пожалуйста, можешь приехать? Бижутерия: Тебе нужно поспать, Дэмиан. На голову как будто что-то вязкое полилось. Сразу так тяжело стало. Это нечто медленно стекало по лбу на веки; захотелось их прикрыть. Я опустился на подушку, не выпуская телефон из рук. Перед глазами кляксой разлилась темнота, а тело будто бы цепями кто-то сковал. А где-то вдалеке за всем этим наблюдал Розенберг в своём гребаном свитере. Шаг за шагом — и он всё ближе. Несёт за собою свою стерильную белизну, стирая черноту, как ластиком. — Сколько можно спать? — крикнул он. Я слабо дёрнул рукой. Нет. Слишком крепкие цепи. — Что ж ты никак меня не отпустишь? — Он смотрел мне в глаза сверху-вниз, скалил свои кривые зубы. Тёмное липкое нечто капало и ему на макушку, окрашивая белесые пряди в грязный чёрный. Вряд ли до того ему было хоть какое-то дело — будто бы и не замечая ничего, он провел ладонью по волосам и отвёл их назад. А тем, что осталось на пальце, нарисовал точку себе на лбу. — Верни, что украл. Отдав на то последние силы, я помотал головою. И Розенберга мой ответ не устроил. Едва различимые на бледном лице брови опустились, между ними залегла недобрая складка. Он дёрнул верхней губой, зарычал, как бешеный пёс, и вгрызся в мою руку. Боль мгновенно отрезвила и заставила проснуться. Я схватился за запястье, прижал его к груди и протяжно простонал. Дыхание тут же сбилось, а к телу прилипли взмокшие ткани. — Спишь? — услышал я. Я в ужасе подскочил, пускай голос и был знаком. За компьютером, на моем кресле сидел Мейсон. Как ни в чем не бывало. Но почему его присутствие казалось таким неправильным, лишним? Как и его улыбка. Чему он улыбается? Чему ты, черт возьми, так рад? — Ты что тут делаешь? — проговорил я сухими до боли губами. Он молча отодвинул кресло и поднялся на ноги. Раскрутил его со смешком и стал сокращать расстояние между нами дразнящими шагами. Остановится и ещё что-нибудь потрогает, в руках повертит. А мне почему-то совсем не хотелось, чтобы он наконец добрался до кровати… Почему-то… Почему у него нет глаз? — Спит и Дьявол, и чертенок, — пропел он, садясь рядом. — Спит в колодце наш ребёнок. Бродит по небу луна и тебе желает сна. — Его рука, оказавшаяся свободной от бинта и покрытая наростами-грибами, прошлась рядом. Не-Мейсон подцепил мою фенечку пальцем и дёрнул, разрывая нитки. — Только лес ещё не спит, за тобою он следит… Улыбка его становилась всё шире, доходя до самых ушей. А я чувствовал, как его ледяная рука поднималась выше, пока не перешла от плеча к затылку. Только теперь стало ощутимо, насколько этот… демон не похож на Мейсона. Длиннющие пальцы перебирали мои волосы, пока я смотрел на его искаженное лицо сквозь пелену слез. — Ты же так любишь мои прикосновения. Разве нет? — спросил он, клацая острыми зубами. Я замотал головой и отпрянул. Наваждение прошло: даже пародии на Мейса не осталось, только бесформенная чёрная тень с кривым ртом. Я попытался скатиться с кровати, но тень крепко схватила меня за шею. Наверное, чуть-чуть не хватило сил, чтобы придушить с концами — уже стали слышаться мои хрипы, как всё закончилось. Я бы решил, что пережил сонный паралич, только вот кресло было и впрямь отодвинуто, а фенька разорвана. Попытавшись встать с кровати, я тут же упал на пол. Меня трясло. Трясло от макушки до кончиков пальцев. Но нутро подсказывало: нужно бежать отсюда нахрен. Мне было плевать на позднее время и какие там у Мейса дела. Было плевать, что призраки будут гнаться за мной. Было плевать, что мама проснётся и испугается моего отсутствия. Я натянул поверх домашнего куртку и на велосипеде поехал в посёлок. На этот раз показалось, что расстояние до него то ли сократилось в десять раз, то ли наоборот увеличилось. Время утекало сквозь пальцы. И улиц как будто бы не было — я не понимал, где я еду, но прекрасно знал, куда. Бросив велик у порога, я тут же стал ломиться в дверь. Свет везде горел и слышались голоса в доме. Но и вне дома что-то перешептывалось, тянулось ко мне. Я ощущал, как лес затягивает меня в свои призрачные сети. Ватные ноги едва ли выдерживали; все силы ушли в кулаки, которыми я проходился по деревянной двери. И, наконец, она открылась. Очередной удар пришёлся бы прям по Артуру, если бы он вовремя не увернулся. — Ты че? — удивился он. — Блядь, пусти! — я толкнул его и ворвался в дом. Мне было все равно, кто что подумает. Пускай он кричал мне что-то вслед: я понёсся на чердак, как бесноватый, еле-еле перебирая ногами на стремянке. Даже не успев толком встать на ноги, я схватился за ручку двери. Она на удивление тут же поддалась. Я влетел в комнату, захлопнув за собою дверь. Снизу слышалась ругань. Пытаясь отдышаться, я осмотрелся: по глазам тут же ударило мигание гирлянд. Пот стекал по лицу, и я с чувством тёр его рукавом куртки. А Мейсон не спал; он сидел за компьютером. Точно так же, как во сне. Только вот глаза были на месте и никакой улыбки на лице. Наоборот: всем своим видом он выказал то ли раздражение, то ли удивление. А, может, всё вместе. — Что ты тут делаешь? — просто спросил он. — Я… Я… Мейсон поднялся на ноги, и я на автомате отпрянул от него. Попытался выставить руки перед собою, чтобы он не сокращал больше расстояние, но те по-прежнему тряслись с такой силой, что управлять ими было попросту невозможно. Мне одновременно хотелось, чтобы он обнял меня и сказал, что теперь всё будет в порядке, но… В то же самое время я боялся, что это произойдёт. Что отстранившись, я увижу растрескавшуюся маску на эфемерной плоти. — Какого хрена? Ещё один шаг в мою сторону, и я закричал в истерике. Больше держаться я не мог — упал больно на колени, но всё равно отполз к стене, вжавшись в неё спиной. Я вцепился мокрыми пальцами в волосы, с силой их потянул. Только теперь заметил, что голова разрывается. — Н-не под… не подх-ходи, — прохрипел я, качаясь из стороны в сторону. Хотелось забыть, забыть всё, что я увидел, но безглазое нечто, укравшее лицо Мейса, не хотело покидать мои мысли. Я всё ещё чувствовал его ледяные прикосновения. — Дэм, — Мейсон присел, согнув колени, и попытался протянуть ко мне руку. Я отпихнул его и закусил до боли губу. — Блядь, да что с тобой?! — Не трогай меня, — заорал я и разрыдался от бессилия. Но Мейсон мои мольбы не слышал. Будто бы вытащив из себя силы, о которых он и сам раньше не подозревал, он схватил меня за торс и, даже наткнувшись на сопротивление, поднял над полом. Мои крики и попытки брыкаться его не особо интересовали: он пресек всё это стальным «успокойся» и завалил меня на кровать. Вернуться обратно на пол не дал — прижал ладони к моим плечам и вжал в твёрдый матрас со впивающимися всюду пружинами. Сил бороться с ним больше не осталось совсем. — Успокойся, слышишь?! Дэмиан, приди в себя! Я не мог толком даже поймать воздух ртом. Слезы застилали глаза, в ушах звенел его голос, а на голову будто бы упал тяжеленный пресс. Всё горело как изнутри. Ещё одна попытка полноценно всхлипнуть, и меня снова ошпарило болью. Наверное, я бы выгнулся всем телом, если бы Мейсон вовремя не отпустил меня. Только отпустил — и я уже на ногах. Он перехватил меня, едва ли я успел сделать хоть шаг. Потянул за амулет на шее и стянул его, бросив на пол. А меня пронзила такая боль, такой ужас, всё равно что кусок оторвали. Он сломал меня. Разрушил. Первое, что бросилось в глаза — ножницы в стаканчике под канцелярию. Я метнулся к ним, как тонущий к спасательному кругу, и, схватив, приставил к горлу. — Не подходи, — прокричал я через всхлипы. Наверное, на лице Мейса тогда отразился весь тот ужас, что транслировался и на моем. Но я даже не успел этого увидеть — тут же потерял сознание. Дальше — только какие-то жалкие клочки воспоминаний. Лучше всего я помнил его руки, сжимающие меня в крепких объятиях, и бешеный стук сердца. Наверное, помнил, потому что так и пришёл в себя — уткнувшись в чужую грудь, с тёплой ладонью на макушке. Страх отпустил, как и истерика. Я позволил себе покрепче прижаться к нему. — Дэм? — позвал осторожно Мейсон. Я прошептал обессиленно: — Мне очень плохо. Мейсон отстранился, но взял меня за плечи. Даже если и пытался, он не мог скрыть, что чувствует то же самое. Строить каменное, серьёзное выражение лица с влажными ресницами у него получалось откровенно хреново. — Пожалуйста, расскажи мне, что произошло. Кое-как перебирая языком, я исполнил его желание. Разговор у нас клеился плохо: какого-то полноценного обсуждения не случилось; говорил в основном я, а Мейс лишь кивал, хмурился и отворачивался, но молчал. Молчал он и когда помогал мне устроиться на его кровати. Молчал и поутру, когда я собирался домой. Под конец, уже на остановке, лишь пробормотал тихонько «прости». Я извинился в ответ. — У тебя сигареты с собой? — спросил вдруг он. — Наверное. — Я покопался в кармане куртки и, найдя нужное, кивнул. Пачка сигарет легла ему в ладонь, зажигалку он забрал сам. Щёлкнул, поджёг трясущуюся в пальцах сигарету и затянулся. — Автобус подъезжает. — Он стряхнул пепел на асфальт, а я опустил голову ему на плечо и сжал его в крепких объятиях. — Давай, беги. Всё будет хорошо, слышишь? Я обещаю, Дэм. Свободной рукой он обнял меня в ответ и подтолкнул к автобусу. Кое-как лишь получилось до него добраться. Всё по-прежнему казалось ненастоящим, навеянным злыми кошмарами. И пустые сиденья как будто бы на это и намекали. Но там, за стеклом двери, на скамейке сидел мой лучший друг и нервно курил. Я заплатил за проезд безликому водителю, плюхнулся на место у окна и помахал Мейсу рукой. Так хотелось улыбнуться — хотя бы вымученно. Мейсон помахал в ответ и сжал губы в тонкую полоску. Дверь закрылась. Мы отъехали. Я сунул руки в карманы и обнаружил, что в них ничего нет, кроме телефона. Вот же черт. А потом говорят, что это плохо — когда телефон из рук не выпускаешь. Я позвонил Мейсону и устало рассмеялся: — Опять сиги забыл. — Купишь новые, — равнодушно ответил он. Я попытался рассмотреть его на остановке позади, но, казалось, там больше никого нет. — И велик тебе Артур завезет на днях. — Мейс, пр… — Отъебись от меня, а. — Что? — То — забудь обо мне. Это я, слышишь? Я это сделал. Помнишь, кто тебе амулет вернул? Это был я, блядь. Твой амулет проклятый был, — он отчаянно рассмеялся и шмыгнул носом. — Что лесу отдал, то лесу принадлежит. Это был лишь вопрос времени — когда им приспичит сожрать тебя. — Ты… — Да-да. Мне похуй, что ты думаешь. Отдать им тебя — меньшее из зол, чтобы получить хотя бы какую-то информацию об отце. И, действительно, на этом всё. Он положил трубку, а я долго слушал тишину, надеясь различить в ней что-то похожее на «шутка». Солнце мягко подсвечивало просыпающиеся улицы. В автобус садились люди с зонтами в руках. Я сунул телефон в карман и застегнул молнию. Вот бы так же можно было застегнуть чёртову дыру, которая вдруг образовалась у меня между лёгких. Это был последний наш разговор.