Хозяин леса

Когда-то ты вылупилась из скорлупки. Наверное, ты была некрасивым птенцом, на которого без слез и не взглянешь: лысая тушка, глаза из орбит вот-вот выпадут, крылышки едва ли шевелятся. Но ты не сдавалась. Ты принимала изо рта матери всякого червяка. Твои братья и сестры старались перехватить его раньше тебя, но, возможно, ты была самой быстрой. Ты смогла вырасти, нарастить пышное оперение и сделать шаг из гнезда. Тогда ты впервые полетела. Ты охотилась на насекомых, как твои родители когда-то, и ждала весны, чтобы встретить самого красивого самца. Наверняка, так и случилось. Может быть, ты даже смогла оставить потомство. Но я хотел бы верить, что твоих птенцов не постигла такая же участь. «Зачем ты вернулась сюда?» — хотел бы спросить я. Но замерзшая птица вряд ли смогла бы ответить. Да и любая другая… Хозяин леса призвал тебя, как и всех тех, кто хаживал к нему? Только вот ты даже долететь до него не успела. Замёрзла и упала в человеческий парк. Тебе повезло, что людям боязно покидать дом. Иначе тебя уже давно бы растоптали. Поверь… Они это любят. Я взъерошил себе волосы, стряхивая с них снег. Вот же мысли иногда лезут. Если бы я каждую мёртвую птицу так провожал в последний путь, всё бы уже себе отморозил. Слишком уж много их по всему парку было. Да и по всему городу. Я заставил себя обойти птичий трупик и двинуться в сторону беседки — там мне ещё предстояло ждать Артура. И с каждым шагом убеждался в своей теории об обморожении. Повсюду лежали птицы. Самых разных видов и размеров. Но все — замерзшие насмерть. Не сказать, конечно, что я был этим фактом удивлён… но ощущения были не из приятных. Всё равно что на кладбище в сумерки припереться. Ужас крепчал, благоговейный, странный и пробирающий до мурашек. И порой сильнее я даже пугался не самого факта происходящего, а своей реакции. Поначалу казалось, что реакция эта вполне адекватная. Ну страшно ведь было. Очень даже. И колени, казалось, тряслись без перерыва. Но Артур частенько говорил: — Ты странный… Неужели тебе не страшно? И я перестал понимать, что на самом деле происходит внутри меня и что за эмоции я вообще испытываю. И испытываю ли их вообще? Хорошо, что я мог списать всё это на осенние нервные срывы. Копаться в этом состоянии не хотелось. Вот вообще не хотелось. Иногда приходилось, когда аргумент не срабатывал — и тогда веяло чем-то ненормальным и, действительно, странным. Хорошо, что рядом были люди, которые не давали слишком часто об этом всем думать. Артур стал моим спасательным кругом, наравне с Максом. И пускай с Максом всё было ясно, но я всё еще не мог понять, как у нас с Артуром сложилось такое вот приятельское общение. Это стало настоящей неожиданностью. Я помнил, что видел его, когда у Мейсона был день рождения. Но тогда он показался мне мутным типом, и я бы даже не смог допустить мысль о том, что однажды буду ждать встречи с ним. Полноценно мы познакомились после ссоры с Мейсом. Пока я пребывал в прострации и только начинал болеть, он где-то достал мой номер и бесцеремонно трезвонил. Я не очень-то хотел отвечать на звонки незнакомца, но он был слишком настойчив. Мне хотелось думать, что это может быть и сам Мейсон. Каково же было разочарование, когда я услышал прокуренный басистый голос. Он сообщил, чтоб я вышел во двор и забрал свой велосипед. Ну я и вышел. А увидев меня, Артур только и смог что сказать: — Фигово ты выглядишь. Совсем хреново тебе? Я, кстати, Артур. Но лучше называй Варваром. И протянул мне руку. Я думал, это прикол такой. Уж от какого-то поселкового верзилы я едва ли ожидал понимания и поддержки. Артур до того хмурился, что у него уже образовались глубокие морщины на лбу, хотя на вид ему было не больше двадцати пяти лет. Голос у него был низкий и немного хриплый. А ещё от него очень сильно несло табаком, спиртом и травяными лекарствами. Он выглядел так, будто бы в любую секунду мог достать нож и начать угрожать. Что-то в нём меня очень напрягало и отталкивало. И я всё равно пожал его мозолистую ладонь, пускай и ожидал подставы. Но нет. Ничего не случилось. А потом мы стали переписываться. Сначала изредка и по модели «привет-как-дела». Я не понимал, что Артуру от меня надо. Но зато четко понимал, что я могу получить от него. Тут он был незаменим. Во мне теплилась надежда, что именно через Артура я узнаю истинную причину мейсонового поведения. Но о Мейсе Артур старался много не говорить, как бы я не пытался свести к нему разговор. То отмахивался, то как будто бы не слышал, то, если совсем уже некуда было деваться, отвечал сухо и абстрактно. Я стал думать, что прогадал и, скорее всего, они даже не были приятелями. Наверное, на это Артур и рассчитывал… но он тоже просчитался. Когда меня перевели из инфекционки в обычную палату, Артур заехал поздороваться. Мы немного поболтали, повтыкали в стену, а потом Артур решил показать мне какую-то игру на телефон, которая помогала ему хоть как-то скрасить часы скуки на работе… И я увидел заставку его телефона. И кто бы мог подумать, что ею окажется фотка Мейсона. Стушевались тогда мы оба. Стало отчего-то очень неловко. На такую близость я точно не ставил. Едва ли я мог вспомнить, чтобы Мейсон упоминал Артура в столь близком ключе. — Просто он мне, как брат, — пояснил тогда Артур, стараясь скорее убрать телефон в карман. Почти сразу после этого он ушёл. После этого я сделал закономерный вывод: они очень даже неплохо общаются. И стал налегать на Артура: как Мейс? всё ли с ним хорошо? тени эти не мучают? Драгон не обижает? А Артуру уже некуда было деваться. Ему приходилось отвечать на все мои вопросы. И даже если он что-то пытался утаить, его подводил язык без костей и частое опьянение. Это поначалу он покрывал своего «как брата», а потом стал вываливать абсолютно всё: как Мейсона бьют дома и в школе, как они задушевно пиздели на крыльце, как Артуру жаль, что… — Эй, Ганеша! — Артур, появившись будто из ниоткуда, залетел в беседку и плюхнулся на скамейку рядом со мной: — Пиздец, ты когда-нибудь телефон на звук поставишь, не? Я тебя обыскался. — А, извини, — вяло ответил я, всё же и впрямь включая телефон на режим «звука». Я не знал, насколько затянется наша прогулка, и не хотел, чтобы мама волновалась понапрасну. — Как дела? Что на работе было? Артур работал в магазине на заправке. И вот уж на что, а на работу он жаловался так, будто бы его никогда никто о ней не спрашивал, а держать в себе ему было совсем невыносимо. С таким, блин, чувством, с такой расстановкой говорил, что аж за душу брало. Его и тётки вредные с детьми обижали, и бухие машинисты, и проезжающие мимо иногородние, и руководство, и сменщики… В общем, всё не «слава богу». А если с работой всё было хотя бы относительно спокойно, то он так же рьяно жаловался на мать. И когда он говорил о ней, я начинал понимать, почему у Артура случались запои и вспышки агрессии. Мне даже стыдно было упоминать при нем свою понимающую маму. Для Артура это была по-настоящему больная тема, которую он явно хотел бы отпустить, но не мог. Единственное, что ему оставалось — это, по крайней мере, проговаривать свою проблему. Вот и теперь: — Короче, выходной, сплю… Первый выходной за всю неделю! А мать напугана всей этой чертовщиной, ну ты понял, — я кивнул. — Она надо мной молитвы часов с пяти утра читала — фиг я поспал нормально, я в четыре только домой пришёл. Не-е-ет. Этой лишь бы помолиться. Лучше бы брату подгузник поменяла, блядь. Я проснулся, погнал её ко всем чертям, а она сразу в обиды. Вот не может понять человек, что не всрался ни мне, ни Стефану её чёртов бог. И ладно бы я. А он? Бедный Стеф. Он же всё понимает. Всё видит. Ты прикинь, как он кринжует? Наверное, всё думает: нахуя я выжил? Чтоб мне потом мать с умным видом сказки читала, а не подгузник говённый меняла? Как я понял уже давно, у Артура был парализованный брат. Отчего так случилось — он никогда не упоминал, и я не пытался ковырнуть его в этом. — Пиздец, — подытожил я его рассказ. — Мать опять всем… этим напугана? — Ага. Ладно, в этом её можно понять, мне тоже стрёмно. Всем стрёмно. Кроме Мейса — ему всё равно что слону дробина. Я хмыкнул. — Ещё бы. Он же с ними, как ты говоришь, в кентах. — Да какая разница? — Артуру мои слова явно не понравились. — Будто бы у него выбор есть. Без него уже давно бы кто-нибудь помер где-нибудь. — Я не понимаю, куда смотрят власти. Должны же были оцепить давным-давно этот лес и поисковые отряды собрать… Артур достал из кармана зажигалку и принялся крутить её в руках. Нервно. Эту зажигалку он «одолжил» у мейсонова отчима, я помнил. — Ага, счас. Не слышал, что люди поговаривают? Мол, это поселковые что-то в еду подмешивают, вот и едет крыша у городских. У нас там постоянно полиция. Везде. Даже наш магазин оцепили, хотели всю продукцию изъять, но босс кое-как уладил. Ладно бы только это. Лес — это цветочки ещё. Кто-то помер? Не помер. Пришли, да ушли. А мне мужик с работы рассказывал, что у них на районе все дворовые собаки подохли. — Может, их травит кто-то, — робко предположил я. — Так и подумали сразу. А потом проверили: дворняжки эти здоровыми были. Будто бы просто легли и померли. У кого-то даже с домашними такая же хрень: бегают, кушают, ложатся спать и больше не просыпаются. У меня будто бы кость поперёк горла встала. У людей массовые глюки, а животные погибают без объективных на то причин. И если бы Артур не защищал так рьяно Мейсона, я бы на него и подумал: что он весь город решил на отца разменять. — Ты видел, сколько тут птиц дохлых? — я уставился на Артура, и он кивнул. — Почему это происходит? — Я не знаю. Мейсон, если что, тоже без понятия. — Он отложил зажигалку на скамейку и потёр лицо руками. — Лучше бы на работу вышел, блин! — Артур нервно рассмеялся. — Ты тут не замёрз, кстати? — Я помотал головой. — А мне вот холодно. — Зимнюю куртку не думал носить? — прищурился я. Улыбнуться ему почему-то не получалось — сколько бы мы уже ни общались. Да и после всего, что он рассказал… По крайней мере, я мог успокаиваться тем, что раз Мейс в этом не замешан, то хотя бы сам точно не потеряется. — Да ну, не. Эту куртку ещё Стефан носил, ей уже знаешь сколько лет. Она ещё нас с тобой переживёт. — А Мейсон… как он вообще? — вырвалось само собою. Запас болтливости Артура тут же иссяк. Теперь он взялся рассматривать пачку своих сигарет, отвлекся на чуть отросшую щетину на скуле и до красноты её зачесал, вдаль поглядел и, наконец, пробурчал: — Да нормально… Я ему вчера пакет вещей зимних притащил, а то он в кедах до сих пор. Может, хоть пронесет и не сляжет. Наверное, лицо у меня перекосило после его слов. У меня аж в груди всё сдавило. Мейсон… придурок. Он ведь и меня так спас и даже бровью не повёл, хотя под дождем вымок тогда. А что сейчас? В кедах — да по снегу? Вот же чокнутый. Я мог сколько угодно злиться на него, но отрицать факт того, что он порою делал благородные, но безрассудные вещи было бы глупостью. — Ладно, — я выдохнул и стрельнул у Артура сигарету. Мы молча подымели, пока задницы совсем к лавке не примерзли. Мне срочно нужно было отвлечься от новых мысленных витков, и я предложил: — Пошли куда-нибудь? В Артура будто бы аж жизнь вдохнули — он лукаво улыбнулся и полез в рюкзак. Ой, нет. Не к добру эта улыбка была. Ему даже ковыряться там особо не надо было. Я и так догадывался, что он вытащит оттуда. — Я не пью, — пожал я плечами, бросив беглый взгляд на две банки пива в его руках. Артур же не собирался отступать. — Да не ломайся! И, недолго думая, я зачем-то согласился. Конечно, я и до этого пробовал алкоголь. Но мороз и шаткое душевное состояние сыграли явно на руку — меня стало быстро брать. Поначалу только голова чуть тяжелее обычного стала, и я хотел остановиться на одной банке, но Артур, словно змей-искуситель, пихнул мне ещё одну. А за ней — ещё одну. Медленно начинало кружить, и стало как-то пусто. По-хорошему пусто. Приятно тянуло в животе, разговор лился бессмысленной нитью, прерываясь то на смешки ни о чем, то на меланхоличное молчание. Постепенно стало как-то темно в глазах. У меня кружилась голова, и всё сливалось, двоилось и троилось, как в калейдоскопе. И тошнило. — Не, это не то, — хмыкнул Артур, которого, наоборот, стало отпускать. А чтоб было «то», он оставил меня покурить, а сам убежал в магазин. Вернулся он с бутылкой чего покрепче. Пока он копался, я начинал потихоньку трезветь и оттого лишь обрадовался, что он решил повысить градус. Где-то в недрах своего безразмерного рюкзака Артур нашел две пластиковые бутылки и вылил из них уже выдохшуюся газировку. Я с любопытством внимал его барменским способностям, а он, как сам объяснил, мешал какой-то напиток с дурацким названием. Я притворился, что что-то понял и кивнул. И, наконец, мы чокнулись пластиковыми бутылками с сомнительным содержимым и… И нас обоих унесло куда-то за пределы всех известных вселенных. Отчётливо я ощутил только, как усталость накатывает сразу на всё тело. А потом закружилась резко голова; всё поплыло и смазалось, будто бы пальцем кто-то провел. Но отчего-то мне было до смерти весело. И Артуру тоже. Перед глазами всё маячило его бледное лицо и обрастало яркими линиями, рисунками, фигурами, пейзажами, натюрмортами… Его веснушки напоминали разводы кофейных клякс, оставленных настолько давно, что приглядеться надо было, чтоб увидеть. Я слышал его голос и громкий хохот. Он запрокидывал голову назад, слушая то, что выходило из моего рта. Неужели я смог выдавить какие-то шутки? Вся эта тоска развеивалась алкоголем… Сказал бы кто раньше. Слышал и музыку — кажется, ту что звучала из мегафонов. Да ну нахер, я был слишком пьян, чтобы хоть что-то разобрать… Я засмеялся во весь голос. Прикрыл глаза, отдав себя без остатка пустоте. Настоящей, первородной тьме, в которой, кажется, никогда ещё не был. Кажется, я прочувствовал её, лишь моргнув. А когда открыл глаза, всё закончилось. И веселье, и спокойствие… Передо мной был вовсе не Артур, а взволнованный, взъерошенный Макс. — Дэмиан, ты совсем, что ли? — выдал он строго, но беззлобно. Очки его запотели — он очень тяжело дышал. Я почувствовал, как в глазах собирается влага. Мне хотелось разрыдаться, но почему-то всё будто бы закостенело: и эмоции, и мышцы тела. Я тупо хлопал ресницами, глядя Максу прямо в глаза, и ничего не мог сказать. В горле стоял ком. Макс поднял меня и, удостоверившись, что я могу стоять на ногах, повёл прочь из парка. Вдруг стало обдавать холодом: я ощупал себя и понял, что потерял и куртку, и шарф, и шапку… Не успел я даже расстроиться, а Макс уже усадил меня на заднее сиденье, а сам вернулся за Артуром. Я не мог даже понять, сколько времени прошло — оно будто бы пронеслось вперёд вихрем. Разум стал медленно проясняться. Вся тяжесть ситуации навалилась, как валун. Что, блядь, я натворил? И откуда Макс взялся? Как вообще нашел нас? Задавая себе все эти вопросы, я наблюдал через окно, как Макс ведёт за собою Артура. Тот передвигался гораздо бодрее меня, но, видимо, оказывал сопротивление: руку он выдирал так, будто бы Макс его на казнь тащил. Оказавшись рядом со мной, он надулся, как воробушек. Аж всю свою показную крутость растерял и тут даже куртка не спасала. Макс бросил мне вещи, которые я оставил в парке, и хлопнул дверью. Твою мать… Как же стыдно. — Я, конечно, всё понимаю… Но не до такой же степени, — причитал Макс, усаживаясь за руль и пристегиваясь. — Дэмиан, пристегни-ка его. Ещё не хватало мне проблем из-за вас. — Я сам, сам, — пролепетал Артур. Я всё-таки помог ему пристегнуться, а он кое-как — мне. Макс снял очки и устало потёр переносицу. Снова надел их, завёл машину и, когда мы тронулись, повернулся, чтобы спросить: — Так. Молодой человек, куда вас отвезти? Артур назвал адрес. Я прикидывал, как долго мы будем ехать до посёлка, и даже не сразу заметил удивленный взгляд Макса: он смотрел на Артура так, будто бы до этого и вовсе его не видел. Будто бы мы остановились, и в машину сел новый пассажир — хорошо Максу знакомый. — Арт, это ты, что ли? — спросил Макс, наконец позволяя себе лёгкую улыбку. Я с шумом хмыкнул. Это ведь пьяное ещё сознание навеяло мне такие глупости? И Артур всмотрелся в лицо Макса, но явно не мог узнать его. Может быть, по работе пересекались? Или не пересекались вовсе? Но тогда… — Вы меня знаете? А Макс явно не считал, что ошибся. — Не помнишь, что ли? Я ж с братом твоим работал. Подарки тебе на день рождения привозил, забыл? — Ты же… — Артур так дернулся, будто бы мгновенно протрезвел: — Макси… Максима… Макси-миллиард, да? Охренеть, вспомнил! Ты мне таракана заводного дарил! Макса вынесло от таких речей, и он засмеялся. — Да-да! Ну даёшь ты, мелкий. — Макс глянул на меня через зеркало заднего вида, мы столкнулись взглядами: — Дэм, ты как? Отпишись маме! Я был в полнейшей растерянности: — Да, хорошо… — А что ты тут делаешь? — продолжал удивляться Артур. — Да я… я этому оболтусу… — Он мой отчим, — пояснил я, дописывая все свои жалкие извинения маме. Оказывается, она звонила мне, и я даже успел с нею поговорить. Вот откуда, значит, Макс взялся. Наверняка с работы сорвался… Пиздец. А Артуру вообще не до угрызений совести было. Он просиял, широко улыбаясь. — Обалдеть, реально? Повезло-повезло. Я видел через зеркало: Макс тоже лыбится во все тридцать два. Главная проблема маленького города. Не удивился бы, если бы Макс и Мейсона знал, но нет, хотя бы в этом пронесло. Не хотел я ещё от него, как от Закари, какую-нибудь гадость о нём выслушать. Мне и своих собственных, порой слишком уж злых и пессимистических, мыслей хватало. — Артур, пить научись-то в свои года. Стефан бутылку виски мог выдуть и потом ещё фокусы показать. — Какие, блин, фокусы он вам показывал? Артур заливисто хохотал. Макс тоже, впервые на моей памяти, был таким веселым. Один я, как туча смурная, пялился на них обоих и в толк не мог взять, что вообще происходит. — Ты как устроился-то? Получилось с медициной? — Не, экзамены завалил. — Артур пожал плечами. — Дважды! Уже и не верится, что вообще мечтал. — Ну что ты, врачи вам в семье не помешают. Стефану не лучше? — Куда уж там… Всё по-старому. Со стороны Макса послышался шумный вздох: — Как жаль. Господи, как же жаль, что мы так все растерялись. Я, увы, туда больше не хожу, поэтому с мамой твоей потерял связь. — А чего так? — Артур отвёл взгляд. Он ещё при упоминании Стефана, брата, явно печальнее стал, но оно-то понятно. — Переверил, да? — Да… — Макс снова вздохнул. — Нельзя всю жизнь притворяться, что ты — дурачок в неведении. — Можно. Ещё как. Некоторым х… фиг донесешь. Вдалеке стал виднеться лес. Наверное, эта странная ситуация нагнала на меня тревогу. Не чувствовал я себя больше так уверенно, как тогда, когда один пошел в деревья пялить. Чувствовал себя глупым ребенком. Все всё понимали. Все что-то знали. И только я оставался в неведении. Как глупый муравей, которого оставили одного среди других, более крупных насекомых. Я зажмурился, посчитал про себя до десяти и попытался вслушаться в слова Макса: — Однажды до вашей мамы снизойдет, что Бог видит далеко не всё. И мы не должны уподобляться. Там — настоящее искушение. — Пф-ф… Скорее Стеф в себя придёт, чем мама прозреет, — саркастично усмехнулся Артур. — Дай Бог хотя бы так, — Макс кивнул сам себе. — Ну Арт… Прям удивил! Как же тесен мир! — Ага! А я всё гадал, откуда у меня эти игрушки. Не мог вспомнить, кто подарил. А тревога всё нарастала. Сердце билось слишком быстро. И картинки перед головой стали возникать. Странные картинки. Артур, кажется, упомянул, что Макс ему таракана игрушечного подарил, а я его во всех красках представил: со смешными усами, с глазками-бусинками, с блестящей пластмассовой спинкой. Фантазия рисовала мне маленького Артура с этой чертовой игрушкой в руках. Наверное, он тогда носил джинсовый комбинезон. Он ему наверняка ещё от Стефана достался — как и кожанка. Как и вообще всё. И Стефан его, вместе с этим тараканом в руках, на руки бы подхватил… и неважно, что Артур был пухленьким, тяжелым ребенком, а Стефан силой никогда особо и не выделялся. И на плечи бы себе посадил… а маленький Арт так громко рассмеялся, так весь аж затрясся от радости, что выронил своего таракашку. И больше всего на свете… мне хотелось его блядскую эту блестящую спинку раздавить. Меня сильно затошнило. Всего аж скрутило. И… Я зажмурился от боли. Кажется, от запястья всё это пошло. Плевать. Не до боли было. В глазах рябило ещё больнее. Я едва ли что мог понять — слишком пестрило перед глазами какими-то странными фантазиями. По счастью, от перенапряжения меня отрубило. Я проснулся от хлопка двери. Артура рядом уже не было, а Макс снова пристёгивался. Может быть, всё это мне приснилось, и я не выкидывал никаких идиотских выходок? Судя по какому-то блаженному выражению лица Макса — да, приснилось. Судя по тому, что за окном был станционный поселок, в котором жил Артур — нифига подобного. — Проснулся? — заметил Макс. — Ага… наверное. Что происходит? — Ты напился. Крис в ужасе. — Макс завёл машину и надавил на газ. — Но, наверное, мне следует поблагодарить тебя за эту выходку. Я очень рад был повстречать старых друзей. Старых друзей… Нет, выходило, что я нихрена не выдумал. И Макс с Артуром и впрямь были знакомы. И поскольку тошнота и ломота во всём теле после сна меня оставили, я решил устроить Максу прямой допрос: — Откуда ты Артура знаешь? — Я вообще здесь вырос, я разве не говорил? — Я кивнул. И Макса понесло: — Ну вот. Потом отец продал участок. За какие копейки! Годик, два — и открыл дело. Там Стефан, старший брат Артура, подрабатывал вместе со мною — мы курьерили письма и документы, как и ты сейчас. Сначала друг друга не переваривали… Но это ещё со школы было. Стефан был хулиганом, задирал даже старших. Его учителя варваром называли. А он мне: очкарик, очкарик, очкарик! Причём, только меня так и обзывал. Даже на работе, ты представь? — Макс рассмеялся. — Я обижался, честно говоря. Думал, раз уж я старше, то хоть какое-то уважение у него должно быть. Даже старался без очков ходить, хоть и не видел совсем ничего. Вот так однажды чуть под машину не попал, а Стеф меня с дороги стащил. И как-то мы друг другом прониклись… Всюду вместе — даже в церкви рядом садились. Какой же он был… ну просто заводила! Душа компании. Макс замолчал, но я дождался, пока он закончит мысль: — Жизнь — штука тяжёлая. Раскидывает по разные стороны даже самых близких людей. Никогда не забуду ту ночь: жена только-только из роддома позвонила — мол, дочка родилась. А через час узнал, что наш Стефан повесился. — Ужас, — пробурчал я, не в силах подобрать других слов. Макс этого раньше не упоминал даже скользь. И, получается, попытка убиться у Стефана провалилась — оттого он и остался на всю оставшуюся жизнь инвалидом? Я размышлял: а если завтра Артур позвонит мне и скажет, что Мейсон всё-таки закончил начатое: вскрылся ещё раз, но теперь уже без возможности спастись? Буду ли я жалеть, что так и не сказал ему всё то, что хотел? Буду ли жалеть, что так и не попытался понять всех его мотивов? От этих мыслей снова поплохело. — До сих пор не верится, что больше не услышу его голос, — продолжал Макс. — Никогда. Смотрел на него сейчас и… Не верилось. У него всё было впереди. И всё равно не уберегли. Мне захотелось спросить, почему так случилось. Наверное, я бы и спросил, если бы это не касалось Артура. Это была слишком личная для него тема, которую я не хотел обсуждать даже с тем, кто имеет к ней косвенное отношение. Но и любопытство никуда не девалось. Я всё думал о том, что Стефана парализовало после неудачной попытки суицида. И не мог представить, каково было столкнуться с двойным горем его семье. Каково было Артуру? А их матери? Теперь стало понятно, почему она такая фанатично набожная. Распутывая каждую мысленную ниточку, я втыкал молча на Макса и был не в силах даже рот открыть. А он продолжал: — Ты прости меня, что я тогда накричал на тебя, когда фотографии твои увидел. Не в них вовсе дело было… Я просто сразу узнал этот лес. Для меня это место — одновременно рай и ад. Оно особенное. И люди тут тоже особенные. Но чем больше огня, тем скорее он спалит. Все, кто тут родились, бедою отмечены. — Я просто… — Я замешкался. Стоило ли ему говорить? А если и стоило, то что конкретно? Насколько далеко я готов был его подпустить? И всё же я решился поделиться — раз уж Макс видел его на фотографиях, то и скрывать уже нечего: — У меня тоже друг был. Но из заводского поселка. Даже какой-то намёк на улыбку с лица Макса как ластиком стёрли. Он старался никогда не отвлекаться от дороги, но не в этот раз. — С ним тоже что-то произошло? — Макс посмотрел на меня через плечо и чуть понизил голос. — Нет. — Я опешил, вспоминая грязный бинтик на чужом запястье. — Ну… не в этом дело. Мы просто поссорились. — В вашем возрасте-то… Мы со Стефаном тоже ссорились. Так однажды повздорили, что год друг друга видеть не хотели. А потом Генри нас помирил. Тоже был прекрасный человек. Я сглотнул: то ли от того, что находил слишком много параллелей в истории Макса со своею, то ли от упоминания Генри Ли. Неужели Макс и его знал? — Был? Но Макс мой вопрос решил проигнорировать: — Генри, конечно, тоже — ну зажигалка. Что они во мне нашли оба… Они так отлично ладили между собою. Мне порой казалось, что они друг друга без слов понимают. Стеф и Генри… Никогда у меня таких друзей не было, да и не будет уже — куда уж там? А какой у него братишка смешной был, ты бы видел! Посмотришь — ну мышонок, тихий такой, маленький. Генри ещё таким серьезным рядом с ним становился, и он за ним повторял, всё нос задирал. А потом ему Стефан какую-нибудь глупость расскажет — и он давай хохотать на всю улицу. И так хорошо у них дома было. Те летние вечера… Дитрих на пианино играл, как виртуоз. Ему самые большие сцены пророчили, хотя ему дай бог двенадцать стукнуло. И Лана пела… и сынишку их с Генри учила, но он только агукал, да и всё. А мы втроём чаи гоняли с умным видом, будто бы не собирались после этого идти пиво глушить. — Макс горько улыбнулся. — Порой так не хватает их всех. Жаль, что всё так сложилось. Я смотрел на него, открыв рот. Вопрос застрял в горле, потому что в ушах звенела та магическая фортепианная музыка, которую Макс пытался описать. И слышалось где-то за спиною будто женское пение — плохое, но душевное. Пьяному мозгу хватило тех крох, что он успел выцепить, чтобы нарисовать мне самую полноценную картину. И всё же, пытаясь заглушить все эти фантомные звуки, я спросил: — Он… погиб? Твой Генри. — Не знаю. Уже, наверное, да. Он сына бы не бросил. Хотя… кто знает, до чего горе может довести. — Расскажи, что произошло? Что-то словно сверкнуло за окном. Я вздрогнул и вжался в сиденье. Едва ли то могла быть молния. И за пределы посёлка мы ещё не успели выехать — можно было обернуться и лес первым же делом увидеть. Я боялся странностей. Боялся, что Макса снова перемкнет, и он что-нибудь сделает… В лес поедет, например. Я позвал его по имени, и голос мой звучал слишком уж тревожно. А он хотел что-то сказать, но лицо его переменилось. Я заметил, как он смотрит на меня через зеркало заднего вида — смотрит, как будто бы я был его самым большим кошмаром: тяжело дыша, чуть выпучив глаза и приоткрыв рот. Он шумно сглотнул и прошептал: — Я не знаю. На этом наш разговор закончился. И какофония в ушах — вместе с ним. Макс зашел домой со мной. Мама, по счастью, только бросила в мою сторону какое-то мягкое ругательство типа «дуралей» и отпустила отсыпаться. И пока я ковылял до комнаты, я слышал, как она спрашивает Макса: — Всё хорошо? А он отвечал ей: — Да, Крис… Всё нормально. Я закрылся на защёлку и опустился на пол. Какая-то каша из эмоций и мыслей в голове образовалась. И стыдно было, и почему-то страшно, и почему-то противно — настолько, что до самых костей пробирало. От себя, что ли, противно… Больше нельзя пить. Никогда. И разговаривать о поселковых — тоже. Одни проблемы от этих разговоров были. Мне хотелось спрятаться от всех, и я забрался в кровать, кутаясь в одеяло с головой. Я зажмурился, заткнул уши пальцами. Было и без того тихо, но что-то давило мне на голову… Как если бы внутри меня самого кто-то истошно кричал. Мне было больно и плохо, но я не мог даже распознать очаг этой боли. Захлёстывала паника и становилось всё тяжелее дышать. И почему-то я знал, что заслужил эту боль. «Это наказание за все грехи… но ты вовсе не обязан разделять его со мною». В нос ударил запах краски. А дальше — темнота и тишина. Мимо пролетела снежинка. Единственное светлое, что было в этом темном пространстве. А за нею светом обросло и всё окружение: заснеженная тропа, мои покрасневшие на морозе руки, явно мужской затылок напротив. Я осмотрелся и понял, что несу вместе с несколькими мужчинами хрустальный, будто бы выбитый из льдины, гроб. Несмотря на внушительные размеры он был лёгким, как пушинка. Мы шли по чистому полю; порой ноги застревали в сугробах. Лицо мне щекотал подол савана. И пахло поначалу только морозом… пока я не услышал сладковато-гнилой аромат мертвого тела. Наконец, мы добрались до кладбища. Почему-то я знал, что это именно оно, хотя других могил тут не было — только вырытая глубоко вниз яма. Мы опустили гроб на расставленные рядом табуреты, чтобы каждый мог попрощаться с умершим. Подняли крышку: под тонкою вуалью, как спящий, лежал мужчина. Он напоминал эльфа, и смерть нисколько не испортила его красоты. Длинные волосы были собраны в толстую косу и лежали на его груди. Губы чуть-чуть тронула умиротворенная улыбка, а очерченные тонкой темной дугой брови застыли, подпрыгнув. Наверное, он принял смерть с распростертыми объятиями. И совсем ее не испугался. Я мог бы долго им любоваться, но мужики отошли поодаль, и я вместе с ними. Мы остановились у тропы, ведущей к небольшому храму. На верхушке крыши виднелся флюгер в виде птицы. Я не сразу понял, что на похоронах нет ни одного человека — только мечущиеся тени. Даже мужики, с которыми я всё это время стоял, едва ли походили на обычных людей: одетые в чёрное и прячущие лица под капюшонами, они напоминали печальных монахов. Наконец, явление второе: на «сцену» вышла девочка-подросток. Настоящая. Живая — из крови и плоти. Хотя, насчёт крови я бы поспорил — до того бледной она была. Даже щеки на морозе не порозовели. Единственное, что бросалось в глаза — так это длиннющие, кудрявые волосы, чёрные, как смола. Едва ли подойдя к гробу, она разрыдалась и закричала. Она хватала себя за патлы, с чувством тянула их, оставляя между пальцев целые клоки. Как же громко она кричала… Как бешеная ворона. Наконец, засуетились мужики и попытались оттащить её от гроба. Но она оттолкнула каждого из них. Ей порвали рукава платья, а она всё равно выдиралась и хваталась за гроб, надрывно рыдая. Когда её наконец оставили в покое, в ее криках стала слышаться осмысленная речь: — Я не убивала его! Это не я! Из маленькой сумочки, висящей на плече, она достала фарфоровую чашку и бросила в сторону гроба. Чашка разлетелась на осколки. Один из них как по волшебству долетел и до меня, и я не смог удержаться, чтоб не поднять его. Словно на камее, на осколке виднелся портрет: девочка, похожая на ту плакальщицу, целовала в щёчку светловолосого мальчика-купидона. Я хмыкнул и вернул его обратно на землю. У всех свои причуды, ведь так? А когда я поднял глаза, то увидел, как девчонка, задыхаясь от слез, указывает на меня пальцем. — Хотя бы ты им скажи! — прокричала она и упала на колени. Все — и тени, и мужики — обернулись. Кажется, после этого я проснулся, но тут же снова отрубился. И сны вернули меня обратно к могиле. Умершего уже успели закопать. Ему ещё не поставили надгробие — лишь вбили в снег картонку. Я подошёл поближе, чтоб прочитать: «Нож, что луны искал на приволье, нагую вечность кожи и румянца». Из сна меня то ли вытолкнула какая-то неведомая сила, то ли вибрирующий телефон разбудил. Вяло, всё ещё перед глазами видя сцены из сна, я схватился за него и снял трубку не глядя. Через небольшую щель между занавесей я видел ленивое утреннее небо, но даже не хотел задумываться о том, кому понадобился в такую рань. — Да? В ответ раздавалась тишина. Такая вязкая, что будто бы уши заложило. Я проверил, кто вообще звонит — оказалось, это был Артур. — Всё плохо, — наконец пробормотал он потерянным, сорванным будто бы голосом. — Чего? Что случилось? — Прошу… просто оденься и выходи. Я уже подъезжаю. И всё. Артур мог выкинуть такое по пьяне, но что-то очень сильно напрягло меня в его словах. Нет. В самом звучании его голоса. Неужели снова в лесу что-то случилось? Если дохли животные, то такое могло и с людьми произойти. Вдруг у Мейсона проблемы? Или… Или было в моем сне что-то вещее, и что-то случилось с самим Мейсоном? Меня будто бы кипятком ошпарило, и я подскочил с кровати. Зря, конечно: вчерашняя выходка просто так не прошла бы, и голова тут же закружилась. Но я не собирался поддаваться похмелью. Даже толком не разбирая, за какой шмот хватался, но я всё же собрался и выбежал на улицу. Артур уже ждал у дома. Я сел на переднее сиденье тачки и уставился на него, ожидая объяснений. Меня пробрало холодом. Могильным, мерзким холодом. От Артура всегда пахло больницей, но в этот раз он ею словно провонял, как если бы вылил на себя все возможные микстуры. Волосы у него были взлохмачены, а передние пряди прилипли к взмокшему лбу. Он даже не посмотрел на меня. Пустыми, красными глазами он смотрел на руль, шмыгая носом. Он даже забыл надеть куртку — я впервые видел его в одной лишь футболке. Браслеты на его руках звенели, потому что руки тряслись. И не только руки — его всего трясло, как травинку на ветру. — Варвар… что произошло? — я осторожно положил руку ему на плечо. Лицо Артура скривилось, но он постарался сдержать все внутренние порывы. Закусил губу, дал себе время отдышаться и наконец перевёл взгляд на меня. Он часто моргал влажными ресницами. А у меня с каждой секундой леденели руки, ноги, сердце. Что-то страшное случилось. Что-то такое, чего даже Артур не смог выдержать. И похороны снились мне не просто так, ведь… — Стефан умер, — наконец выдавил Артур и сжал губы. Слезы собрались в его глазах. Я не знал, как реагировать и что говорить. Единственное, что мог — это в ужасе смотреть на несчастного парня, потерявшего брата. Конечно, я не знал Стефана, да и самого Артура едва ли мог назвать кем-то близким, но мне и самому захотелось расплакаться. Я притянул Артура к себе и крепко обнял его. Он даже не стал сопротивляться. Его голова упала мне на плечо, и он шумно всхлипнул. — Господи… За какой грех ты нас так наказываешь? — прошептал он. Слышать это и видеть было просто невыносимо. Я до боли сжал зубы и сильнее прижался к Артуру. Как будто бы мог хотя бы так облегчить его страдания… Знал ведь, что нет. И всё равно пытался. Но Артур отстранился сам и, тяжело дыша, схватился за руль. — Дай мне минуту… — Ему потребовалось время, чтобы взять себя в руки и завести машину. Мы поехали, и я как будто бы нутром ощутил: вверх по дороге, потом повернем к центральной улице, чтоб обогнуть, а оттуда к школе и ещё через пару поворотов на магистраль до самого посёлка. Артур даже не успел первый пункт до конца выполнить, а я уже почувствовал, как цепенею. Как затылок холодит. Как в него же дышит неестественное нечто. Как… — Если что, мы не едем в посёлок, — вдруг перебил мои мысли Артур. — Вернее, не совсем в посёлок. Я ничего не понимал. Совсем ничего. Голова была будто бы пустая — в ней и сны эти странные обосновались, и чужое горе, и вчерашнее непонятное состояние, и давящая боль. А мыслей — ноль. Однако Артуру хватало силы духа, чтобы не оставлять меня в неведении, хотя говорить ему явно было трудно. — Послушай, Дэмиан, — начал он, дыша сбивчиво. — Что-то странное происходило сегодня ночью. Совсем странное — не такое, как обычно. Вы как уехали, сразу началось. Блядь… — Просто объясни, куда мы? — попытался взять себя в руки я и направить мысли Артура в нужное русло. — Вам нужна помощь с похоронами? Только вот он явно не мог осознать, что такое страшное слово, как «похороны» действительно коснулось его. Он затараторил: — Я не хочу, чтобы Мейсон тоже помер! А он помрёт, если мы так всё это оставим. Я, блядь, вообще не хочу сейчас с этим разбираться… Но ебал я потом ещё его хоронить… Мне захотелось свернуться в клубок. И чтоб больше никто не трогал. И не было этих блядских волнений за то, что явно было мне неподвластно. Я почувствовал, как сводит что-то в области сердца. Не видел больше ни Артура, ни сонные улицы за окном — только перебинтованную руку того, кто украл у меня покой. Таблетки в ванне, что снились мне. Кривую, но искреннюю улыбку. Искреннюю ведь и впрямь. Как бы он не завирался, а улыбался исключительно так. Я… — Мейс… что-то с собой сделал? — попытался хотя бы немного более внятно произнести я, а получилось всё равно хрен пойми что. У меня поплыло перед глазами. — Нет. Медленно, но меня стало отпускать. Не сделал. Это самое главное. Остальное ведь поправимо. Остальное… но что? Я понимал, что Артуру не до детализированных объяснений — он едва ли дорогу видел. Понимал и что ситуация слишком напряженная, чтобы сыпать вопросами. Но и слепо довериться тоже не мог. — Варвар… я-то тебе зачем? — Я не пойду в эту церковь. Ты что, не понимаешь? Я туда заявлюсь и там же останусь. Не-е, нихуя. Мать ещё одного покойника не переживет. Пришлось промолчать. Наконец он высадил меня у склона, который, как я понял, разделял два посёлка. Между деревьями виднелась протоптанная, чуть припорошенная снегом дорожка. — Поднимайся вверх по тропе. Дойдёшь до моста — перейди, и иди вперёд. Никуда не сворачивай. Если надо будет — двинь ему разок. Можешь чем угодно угрожать, но вытащи его оттуда. И, прошу, позвони мне. Я постараюсь приехать за вами. Снежинки падали. Прямо как в моём сне. Медленным шагом, но всё же смиренно я шёл по тому маршруту, который наметил Артур. Наверное, шёл по следам Мейсона. Снег похрустывал под ногами. Черт знает, сколько времени я так проковылял, но совсем скоро впереди показался навесной мост над оврагом. Не без опаски я перешел на другую сторону. И сразу стало в разы тревожнее. Звуки, даже моих собственных шагов, приглушились. И снег стал валить интенсивнее. На какую-то долю секунды даже показалось, что он не падает, а наоборот, вверх поднимается, к небу. И где-то что-то звенело, как китайский колокольчик, но этот звук напрягал, потому что с каждым моим шагом становился всё более и более отчетливым. И больше ничего. Я ускорился, игнорируя головную боль и накатывающую тошноту. Как Артур и посоветовал, я никуда не сворачивал. И только начал думать, что он что-то напутал в маршруте, как вдалеке стал виднеться старый храм… если его, конечно, можно было так назвать. От храма одно только слово и осталось. Я подошёл к оградке и, так и не найдя дверцы, перепрыгнул через неё. У стен здания в грязную кашу сбились листья, снег и земля. Да и сами стены храма когда-то были белыми, теперь же побелка вздулась, во многих местах осыпалась желто-зелеными хлопьями. Пованивало. Может быть, рядом с этим местом и выкосило всю живность посёлка. Но проверять свою теорию я не собирался, я здесь был за другим. Поднявшись по ступеням к высокой двери из дерева, я толкнул обе створы руками, и они поддались лишь со скрипом. Гадким, похожим на протяжный рев. Я надеялся, что Мейсон испугается этого шума и убежит без дальнейшего выяснения отношений. И в то же время понимал, что едва ли он так поступит. А пока я рассуждал, я оказался в месте, похожем на притвор. Здесь ничего не осталось, кроме толстенного слоя пыли и сваленных в угол лампадок. Лестница, ведущая куда-то вверх, резко обрывалась — под нею были обломки. Стены были украшены ручной росписью: вокруг приоткрытой двери, будто бы вечные, цвели нарисованные умелой рукой дикие чайные розы, уже выцветшие и местами пожранные временем. И в этом терновнике вились три птицы — маленькие, похожие на воробушков. Я прошёл дальше, в основной зал. Он был совсем небольшим и аскетичным. Вдоль — сваленные скамейки, а у самого алтаря была снесена крыша. Там, где потолок ещё сохранился, тоже виднелись росписи, очень уж топорные — всё с тем же птичьим мотивом. В нос бил запах влаги и гнили. Я остановился посреди зала и громко закричал, пользуясь акустикой этого места: — Мейсон! Тишина. Я знал, что если он не испугался и остался здесь, то притаился где-то. — Мейсон! — повторил я. — Хорош, вылазь уже. Я осматривался в поисках каких-либо знаков, которые могли бы выдать его. Прошёлся вдоль лавочек, осмотрел кафедру и алтарь. Вдруг послышался шум сверху: приглушенные, будто бы босые, шаги и странное чавканье. Первой мыслью было: Мейсон как-то умудрился по той сломанной лестнице на колокольню забраться. Наверное, всё же стоило попытаться подняться. Я развернулся, но едва ли шаг сделал, как кто-то накинулся на меня и повалил на пол за скамейку. Ничего не понимая, я хотел машинально закричать, а рот мне зажала чужая ладонь. В суматохе и ужасе я зажмурился. Только чувствовал, как внутри всё скручивается. — Тише будь, — раздался напряжённый шёпот у уха. Я узнал его голос. Не мог не узнать. Открыв глаза, я увидел Мейсона, сидящего рядом со мной на коленях. Он вглядывался то в потолок, то в дверь и тяжело дышал. Одной рукой он закрывал мне рот, а второй держал за запястье, чтоб я точно не шелохнулся. Шаги стихли почти сразу, но сидели мы так ещё очень долго. А мне вдруг всё равно как-то стало, что помимо нас кто-то ещё здесь был. Я не мог поверить, что и впрямь вижу Мейсона. Рядом с собою. Настолько близко и так, будто бы ничего и не случилось перед этим. Столько раз я представлял нашу встречу и наш разговор, но явно уж не мог нафантазировать такой расклад. Он всё ещё носил ту свою желтую толстовку, только теперь к ней добавилась зимняя синяя куртка. А ещё он очень сильно похудел — это даже через одежду в глаза бросалось. Лицо его резко очертилось, оставив всю мягкость где-то там, в осени; под глазами залегли тёмные круги. Когда почувствовал, что он немного ослабляет хватку, я отдернулся. Мейсон наконец перевел взгляд на меня. Понять, что в этом взгляде было, я не мог. Слишком уж пустыми были его глаза. Но смотрел он так же, как и раньше — чуть опустив голову, нахмурив густые брови и поджав губы. Как волчонок. — Ты что тут делаешь? — шикнул Мейсон. — А ты? — парировал я, глядя на него исподлобья. — Собирайся и пошли отсюда. Мейсон поднялся на ноги и отряхнулся. Конечно же, он не собирался так быстро сдаваться. А я и не надеялся, что будет просто. — Дэмиан, — спокойным, бесцветным тоном заговорил он, — иди домой. — Нет. Без тебя не уйду. Мои слова явно Мейсону не понравились: он закатил глаза и развёл руками. Хотелось спросить сходу, думал ли он, что я так просто соглашусь? По крайней мере, я фиг знает сколько прошел, чтобы дойти до этого ебучего храма. По большей мере… я и сам не знал, что ещё держало меня. Хотелось бы думать, что это во мне так сожаление к Артуру разыгралось. — Артур, да? — будто бы читая мои мысли, предположил Мейсон. — Заебал. Мне уже нахуй не всралась его помощь. Тем более, такая. Иди уже. — Он указал на дверь. — Давай. Я закончу свои дела и тоже уйду. Что-то не сходилось, и недоумение, скорее всего, отразилось на моем лице. Я не мог понять, почему Артур с такой по-настоящему братской любовью относится к Мейсону, тогда как сам Мейсон отзывается о нем не самым приятным образом. Может быть, они поссорились? Да даже если поссорились… У Артура ведь случилась такая страшная трагедия. А Мейсону будто бы побоку было. Неужели он не мог затеять эту опасную, по словам Артура, вылазку в любой другой день, но только не в тот, когда у его друга умер брат? — Неужели тебе плевать?! — сорвался я на крик. — Ему… Ему же и так фигово! Да будь же ты человеком, идиот! Мейсон дёрнул уголками губ и усмехнулся. Неужели я сказал что-то смешное? Или ему действительно было посрать на всех, кроме себя? — Спелись птички, — пробурчал Мейсон. Он махнул рукой, развернулся и спешно зашагал в сторону алтаря. Я подскочил за ним. — Эй! Да что с тобой такое?! — Прекрати орать, — бросил Мейсон, отпирая дверцы. От такой наглости меня захлестнула самая настоящая ярость. Он мог как угодно относиться ко мне, но равнодушие в сторону Артура стало последней каплей. Я не мог поверить, что вообще разглядел что-то особенное и хорошее в таком эгоисте, в таком похуисте. Не может быть, чтобы он не знал о случившемся. Не может. Ему просто было плевать — вообще на всех, кто не представляет для него никакой выгоды… Я схватил его за руку и крепко сжал его исполосованное запястье, не давая пройти дальше. — Ты вообще знаешь, что случилось? — Я слышал, как мой голос наполняется желчью. — Очнись, блядь. У твоего друга горе! Он должен ещё за тебя волноваться, а?! Мейсон не сопротивлялся. Глаза у него вдруг забегали, и он потеряно пробормотал: — Что… что ты несешь? — Стефан умер, — процедил я. А в голове только: «Только не притворяйся, что не знал. Не смей». Но Мейсон отрешенно смотрел сквозь меня. И такое по-детски искреннее удивление он точно не смог бы подделать. — Умер? — только и спросил он. Конечно, я был в полнейшей растерянности. Неужели Артур ему не сказал? Да что с ними со всеми такое? В любом случае, мне было не до рассуждений и осуждений: я видел, как эта новость упала на Мейсона тяжелым камнем. И, ещё секунду назад готовый врезать ему, я ощущал снова весь тот спектр светлых эмоций, что испытывал к нему и раньше. Мне захотелось обнять его, увести отсюда, спрятать от всего того, что могло бы сделать ему хотя бы немножко больно. И я прошептал: — Мейсон… Прошу, пойдём. Пожалуйста. Он медленно моргнул, будто бы не желая больше открывать глаза. И этого мгновения ему хватило, чтобы собраться и взять себя в руки. Он осторожно высвободил руку и молча прошёл в алтарь. — Уходи, пожалуйста, — прошептал он. — Нет, — громко произнёс я. Слишком громко. Это моё «нет» ударилось эхом о каждую стену. — Тогда прошу… не мешай мне. Не зная, что на это ответить, я принялся ходить за ним хвостом, стараясь и впрямь не мешать и не задавать никаких вопросов. Земля явно ушла у Мейсона из-под ног и наверняка он и сам уже не знал, зачем вообще сюда пришел. Он бегло перебирал какие-то бумажки, осматривал артефакты, вдувая с них пыль, и тихонько простукивал стены. Ему было плохо видно в темноте — все окна алтаря были заделаны, — и я предложил: — Тебе посветить? Мейсон кивнул, и я включил фонарик на телефоне, передавая ему его. — Что ты вообще ищешь? — Не знаю, — всё так же потеряно ответил он, проверяя окружение уже со светом. — Я просто знаю, что тут есть что-то… что-то, что даст мне какие-то ответы. Я понимал, что это надолго затянется. И то нечто, что могло ходить над нами и в любой момент выскочить из дырки в потолке, никуда не делось. Чтобы ускорить процесс и скорее отсюда свалить, я отделился от Мейсона и стал ковыряться в храме самостоятельно. Ничего интересного тут не было, хотя антураж завораживал своей неопрятной темной магией. Я долго смотрел на потолок и пытался выявить закономерность в рисунке, но он был слишком хаотичен. Самым понятным был сюжет росписи в южной части зала, у самой двери в притвор — три птицы, освещенные лучами света, парили над молящимися женщинами в черных одеждах. Наверное, птицы олицетворяли божественную силу и троицу… но такого сюжета ни в каких других храмах я не видел. Хотя, не это было самым странным. На других сюжетах я вообще заметил существ, похожих на тех, что мы видели в лесу осенью — бесформенные черные фигуры с горящими глазами. Больше на потолок мне смотреть не хотелось. В грудах мусора, грязи и снега можно было найти черные свечи, как отдельные, так и переплетенные в подобие косицы. А ещё под одной из скамеек я нашел некое «Откровение» — книгу, вручную написанную и переплетенную. Страницы её закудрявились и буквы, выведенные когда-то чернилами, поплыли. Текст был совершенно нечитабелен, но я пытался найти хотя бы какой-нибудь сохранившийся фрагмент. Вскоре Мейсон присоединился ко мне. — Что-нибудь необычное нашёл? Я рассказал ему обо всех своих находках и добавил: — Странно это все. И храм странный, в целом. Это ведь не храм даже, верно? — Хер его знает. Там, — Мейсон мотнул головой в сторону алтаря, — куча птичьих скелетов. И, полагаю, они были тут изначально — их в коробочку сложили. Меня аж передернуло от всех этих странностей. Мейсон же помолчал, теребя рукава толстовки и, вернув мне телефон, добавил: — Можешь набрать ему? Артуру. Пожалуйста. Я выполнил его просьбу и протянул телефон обратно. И пускай Мейс отошел как можно подальше, но я всё равно слишком хорошо его слышал: — Арт… Ну не кричи… Да… Прости меня, пожалуйста. И прими мои соболезнования. Нет, не говори так. Хватит, блядь! — Мейсон опустился на скамейку и вцепился свободной рукой в волосы. — Хватит… Я потом всё объясню, прекрати себе голову забивать. Ты ни в чем не виноват. Ты только… держись, ладно? Понимаю, но всё же. Я помогу, чем смогу. Пока. Мейсон ещё немного посидел, втыкая в стену, но вскоре вернулся ко мне. Мы продолжили осматривать храм вместе. Ещё раз прошлись по притвору и вернулись в зал. Я решил всё-таки показать ту книгу Мейсону, но он, как и я, не смог ничего разобрать. Тем не менее, он закинул её в рюкзак и предложил ознакомиться в более спокойных обстоятельствах. Я не мог поверить, что он действительно предложил это мне, но зачем-то… кивнул. Всё-таки рядом с ним я чувствовал себя иначе. Иначе, чем с кем-либо и где-либо. Я ощущал себя живым, настоящим, ощущал себя собою. И мне было совсем не страшно. И я размышлял, копаясь вместе с ним в развалинах чужого безумия, смогу ли я, если он позовет, пойти с ним ещё раз? С одной стороны, казалось, не смогу. Слишком пугала возможность очередного предательства. Как бы там ни было, но я пока что не мог простить ему это. С другой стороны, если мы всё-таки поговорим… может быть, я смогу понять и принять его? А впрочем, будь что будет. Мы обсмотрели каждый уголок зала. Кроме «Откровения» и жутких картин над нами, нашли козий череп, ещё больше птичьих скелетов, фотографии с выцарапанными лицами — причем пострадали только мужские лица. Женщины, облаченные в черные платья, смотрели на нас как будто бы свысока. И с каждой находкой мы убеждались: что-то странное тут творилось. И как бы любопытно не было, копаться в этом хотелось в последнюю очередь. И всё же… мы оба понимали, что или вместе, или порознь, но попытаемся выяснить, что за странный культ существовал рядом с нами всё это время. И когда мы уже собирались уходить, что-то снова зашумело над нами. На этот раз стали слышаться стуки — как если бы кто-то стал бить кулаками по полу. За этим звуком последовал и следующий: истошный женский крик. Я машинально схватился за Мейсона, а он, недолго думая, побежал и потащил меня за собой. И до двери в притвор оставалось совсем немного, всего лишь несколько метров, как вдруг что-то треснуло, и мы оба полетели вниз. — Блядь, — застонал я, мягко приземлившись на задницу. Мейсон грохнулся, сгруппировавшись, как кот, и поэтому отделался лишь легким испугом. По большей мере, он видимо за меня и испугался — засуетился тут же. — Ты в норме? Я неуверенно кивнул. Больно теперь было в копчике и похмелье снова дало о себе знать — сразу же в горле ком встал. Но едва ли было хотя бы какое-то минимальное время, чтоб об этом париться. Крик прекратился, но мы теперь оказались заложниками этой проклятой церкви. Да и к тому же, как только я наверх посмотрел, в дырку, в которую мы провалились, меня неприятно триггернуло. Я такое уже видел. Высота небольшая, а положение всё равно как будто бы безысходное. И воняло водой. Мейсон вытянулся во весь рост и протянул мне руку. И я за неё схватился. — Фигово, — оценил он ситуацию. — Что это вообще было? — пробормотал я. — Не бойся, она нам ничего не сделает. Но надо валить отсюда. Если засидимся до темноты, то тогда будет плохо. Можешь посветить? Я включил фонарик на телефоне, и мы осмотрелись. По счастью, мы упали в подвал, а не в никуда. Между тем, я решил спросить: — Она? — Я потом всё объясню, обещаю. Ещё Мейсон предложил бегло осмотреться, прежде чем искать выход. Здесь скопом были свалены книги, какие-то одежды, картины, снова фотографии — на этот раз с молодыми парнями с сохранившимися лицами… И каково же было наше удивление, когда мы нашли атрибуты, которые действительно подходили настоящему храму: кресты, небольшие статуэтки Девы Марии и многочисленные Библии. Последние заинтересовали нас больше всего. В них, конечно, тоже едва ли какой-то текст сохранился, но странным было то, что многое в них было перечеркнуто. Кое-где были изрезаны или исцарапаны страницы. Это была не моя религия, но такое кощунство всё равно в ужас приводило. Мейсону всё это тоже не особо нравилось — он то и дело кривился и тяжело вздыхал. Наконец, закончив обыск, мы попытались найти выход из подвала. И эти блуждания в полнейшей тишине меня напрягали. Да и к тому же… Я был не уверен, что другого шанса у меня не будет. Мейсу ничего не стоило после этой нашей вылазки снова послать меня ко всем чертям. А если мы вообще не сможем выбраться? Сеть в подвале не ловила, да и вряд ли Артур полез бы нас спасать, если бы мы его позвали. Поэтому… Либо сейчас, либо никогда. — Слушай, Мейсон… Он вдруг остановился, и, посветив на него фонариком, я убедился: он нервничал. Конечно, он знал, о чем я хочу поговорить. И был явно не готов. Опустил глаза в пол, закусил губу и сжал крепко кулаки. — Я никак не могу… Мейсон перебил меня, но так и не поднял взгляд: — Ты хочешь узнать правду? — Хочу, — пожал плечами я. Ему потребовалось немного времени, чтобы собраться. И всё же, он не стал мучить ни меня, ни себя, и выдал, как скороговорку: — Я действительно заключил с ними сделку. Но я даже не знал, каковы будут её последствия! Клянусь! — он положил руку на грудь и скомкал ткань толстовки. — Я думал, они тебя попугают, как всегда это делали, и всё… думал, что смогу держать это под контролем. Когда понял, что всё серьезно, решил, что надо кончать с этим. Я разорвал сделку. — Он добавил шепотом: — Выбрал тебя. Я уставился на него в полнейшем непонимании: ни его слова, ни поведение в голове не укладывались. — Выбрал меня — и послал нахуй? — уточнил я. Наконец на его лице промелькнула хотя бы какая-то эмоция. Печаль… Ему действительно было жаль? — Я не хотел. Я не могу сказать тебе, почему… — Нет, блядь. Говори честно. Всё, пути назад нет. Мейсон снова задумался над своими словами и затараторил быстрее прежнего: — Они сказали мне, что всё, что ты делал, то, как ты общался, то, как привязался ко мне — это просто ложь. Их игры. Сказали, что это они внушили тебе привязанность через амулет, чтобы ты легче слушался меня и согласился на их условия. Я думал, что после той ночи… тебе станет всё равно. Или ты вовсе забудешь обо всем. Неужели ты сам не ощутил разницы? Мне в целом было сложно понять его речь из-за скорости, но то, что мозг успел обработать — он не мог взять в толк всё равно. О чем он, черт возьми, таком говорил? Какую нахрен привязанность мне кто внушил? А ведь и впрямь… Я ведь ощутил разницу. Но эта разница ни в коем образе не касалась его, Мейсона. — Ощутил, — пробормотал я, — но не настолько весомую, как тебе кажется. Мейсон опешил. — Не настолько весомую? — Со мной происходили странности. Но не в отношении тебя. Вернее, нет… Мне раньше снились сны, и ты там был совсем другим. Сейчас я даже не понимаю, ты ли мне снился. — И тут меня понесло. Я сделал шаг ему навстречу и проговорил: — Но моё отношение к тебе было настоящим. И я… сейчас я не знаю, что со мной. Блядь, мне даже не страшно здесь умереть… Наверное, ты всё ещё дорог мне по-настоящему. Мейсон подошёл ко мне и зачем-то всмотрелся мне в глаза. Долго всматривался, будто бы пытался найти в моём взгляде хотя бы какой-то намёк на ложь. Но я знал, что всё то, что я сказал — было чистейшей правдой. И мои глаза сказали бы ему то же самое. Он переспросил: — Я тебе дорог? — Наверное, дорог, — хмыкнул я, отводя глаза. Мейсон же взгляду с меня не спускал. Но вдруг он выдохнул, как будто бы я отпустил ему самые страшные грехи и снял с его плеч большой груз. В то, что его голова коснулась моего плеча, я вообще поверить не мог. Но в нос заместо подвальной вони ударил едва ощутимый запах травяного шампуня. Я неоднократно думал, как мы поговорим… но не верил в то, что мы и впрямь помиримся. Представлял скандал, драку, крики и мат через мат, но не это. Мейс обхватил меня обеими руками и осторожно обнял. — Тогда… сможешь ли ты простить меня? — прошептал он. А я не собирался так быстро его прощать и выдал спесиво: — Я подумаю. Хотя, кого я пытался обмануть? Наверное, я простил его ещё в самом начале. Впрочем, мы были не в том месте, которое подходило бы для трогательного примирения. Пришлось отцепиться друг от друга и продолжить искать выход. Теперь уже тишина так не угнетала, и сил у нас явно прибавилось от разговора по душам. Мы скоро нашли выход. То была хлипкая деревяная дверь, подпертая балкой. Едва ли у нас бы получилось открыть её, если бы мы пытались сделать это с обратной стороны. Хотя… Когда Мейс снял балку и толкнул дверь, она так заскрипела, что я засомневался в своих догадках. Наверное, её одним дуновением ветерка можно было сломать. Между тем, мы выбрались на обратную сторону храма. Кроме могил там больше ничего и не было. Да и то не густо: три креста да каменное надгробие. Самое помпезное из всего, что было. Неудивительно, что именно оно Мейсона больше всего заинтересовало. Мы подошли к надгробию. По форме оно напоминало арку с колоннами. Камень уже давненько оброс мхом, а выбитые на камне слова затерлись. Только слово «пастор» хорошо выделялось. Мейсон присел у этой могилы и попытался подкопать снег, чтобы разглядеть хотя бы дату. Руки у него сразу покраснели от мороза. На костяшках виднелись шелушения. Я помотал головой и принялся осматриваться тоже. Но не суждено было что-либо найти: краем глаза я заметил, как Мейс вытащил из-под снега кинжал в кожаном чехле. — Нифига себе… это что? — я свесился через Мейсона, чтобы получше рассмотреть найденный артефакт. Чехол уже заметно потрепался — кожа вздулась, потрескалась и покрылась странными пятнами. Мейс извлек из него и сам кинжал с витиеватой рукоятью. На её конце виднелась форменная птичка. И снова… птицы. Похмелье снова дало о себе знать — у меня закружилась голова и стало мельтешить перед глазами. Где-то есть ещё два таких же кинжала, наверное. Не зря ведь в храме всегда нарисованы три птицы. Одна — это ты. Вторая — это он. А третья… принадлежит нам всем. — Блядь, — вдруг выдохнул Мейсон, и меня мгновенно отпустило. Я проморгался и увидел, как кровь стекает носом по его подбородку, и капля за капелькой падает на снег. Он повернул голову ко мне и в непонимании стал ощупывать свое лицо. — Эй, ты чего? Мейсон не ответил, лишь смотрел мне прямо в глаза. А кровь всё лилась, окрашивая могильный снег в бледно-красный. Я попытался потормошить его, но он будто бы и не замечал ни меня, ни кровь, ни что-либо ещё. — Мейс? — Ты знаешь, чья это могила? — спросил он бесцветно. — Пастора… разве нет? Его пустой взгляд стал пугать меня. Я ещё раз дернул его за плечо, пытаясь привести в чувство, но Мейсон отдёрнулся и отполз от меня на четвереньках. У меня стали коситься ноги. Это был не Мейс. Он хохотал, рычал и тяжело дышал, будто бы вот-вот превратится в какое-то чудище. Умоляя негнущиеся ноги сдвинуться с места, я попятился, но Мейсон резким движением накинулся на меня, и я, даже не успев опомниться, оказался подмят им. Глаза у него стали чёрными, как если бы зрачок разлился по всей радужке, и он даже не моргал. А его кровь капала мне на лицо — всё так же капля за каплей. И во рту встал привкус железа. Не было возможности сопротивляться — он вжал мои руки в снег, но даже если бы не сделал этого, я бы не смог дать отпор. Тело не слушалось. Я обратился в дрожь. Кажется, даже забыл, как дышать. Я уже сталкивался с чем-то, что притворялось Мейсоном. Но я знал — это ведь действительно он. Я чувствовал тепло его рук. Его кровь была настоящей. Только он сам… перестал таковым быть. Улыбка на его лице застыла настолько безумная и странная, что мой мозг отказывался узнавать в этом лице Мейсона. Волосы, одежда — всё было знакомо, но только не лицо. Оно будто бы было похоже на все лица, что я когда-либо видел, одновременно. — Даже когда птицы улетят, мы будем вместе, — прошептал Мейсон. Вовсе не своим голосом. Он попытался вытащить кинжал из чехла, но с меня вдруг слетели будто бы все цепи, и я среагировал, дав ему в скулу. Мне вовсе не хотелось бить его. Не хотелось. Даже осознавая, что движет им вовсе не его собственное сознание. И отчего-то стало в разы легче, когда я всё же сделал это. Но он и не собирался меня отпускать. Мы начали драться. Поначалу хотелось просто убежать и вернуться вместе с Артуром, но какие могли быть гарантии того, что хрень, управляющая Мейсоном, не нанесет вреда ему самому? Нет. Я не мог так поступить. Я собирался сделать всё, но заморить это нечто и вытравить из Мейсона. Только вот драться я уже совсем разучиться и поэтому сильно сдавал. Наверное, случись это всё на годика два раньше, и я бы справился гораздо быстрее. А Мейсона таскало: он то слабел на глазах и сдавался, то, в самые неподходящие моменты, давал мне сдачи. Вот и теперь — он повалил меня на снег и принялся бить по лицу кулаками. Я вовремя смог закрыться руками, но легче от этого не становилось. Единственное, что спасло, так это то, что нечто не догадывалось о том, что Мейсон только недавно гипс снял, и ведущая рука у него была всё ещё слабовата. Видимо, не рассчитав совсем удар, оно сделало хуже себе, а не мне: его пронзило болью, и он заскулил, как побитый пёс. И даже этот факт не повлиял на кинжал: он всё ещё сжимал его в руке, не позволяя даже прикоснуться к нему. Я попытался — и Мейсон ударил меня макушкой прямо в челюсть. Нижний ряд зубов встретился с верхним, и боль прошлась, казалось, по всему телу. Я пошатнулся и, не найдя никакой опоры, шлепнулся на снег. Мейсон воспользовался этим: я снова оказался под ним. Он давил мне своей костлявой задницей на живот, а ногами упирался в запястья. Больно… Везде больно. До того больно было, что в глазах темнело. Я попытался вырваться из последних сил, и тогда он ещё сильнее надавил мне на суставы жесткой подошвой кроссовок. От вопля, который вырвался из моего рта, заложило уши. А Мейсон смотрел на меня сверху-вниз, занося кинжал над головой. Кажется, он целился мне в грудь. Я не мог поверить, что всё закончится вот так. Что мама, возможно, даже не найдет моего тела. Что она могла потерять меня в лесу однажды — и теперь уже потеряет навсегда. Что мой лучший друг, которого я обрел вновь, лишит меня возможности спеть ему ещё хотя бы раз. Всё моё нутро сопротивлялось, но тело было совершенно бессильно, и я мог только тяжело дышать и безуспешно рыпаться. Деваться теперь было некуда. — Не надо! — закричал я, надеясь достучаться до него. — Пожалуйста, остановись! Мейсон! — Он возжелал у птиц, чтобы чистейшее дитя обратилось чистейшим злом, — заговорил кто-то, кто всё это время управлял его телом. Я надеялся, что это даст мне хотя бы какой-то шанс, чтобы вырваться, но нет: он держал меня всё так же крепко. — Он умрёт через год, в любви к своей Венере. Но наше дитя… никогда не возьмёт такой страшный грех на душу. Запомни это… Он поднял глаза к небу, и я увидел, как слезы скатываются по его щекам. Его трясло, и он плотно сжал зубы, явно собираясь с силами, чтобы закончить то, что задумал. Сердце моё билось так быстро, что, казалось, остановится от перенапряжения раньше, чем он успеет пронзить его кинжалом. Мейсон резко ударил, и вся жизнь секундой пронеслась у меня перед глазами… Но я не чувствовал боли. Разве что щеку неприятно жгло. Мейсон, всё ещё сидящий на мне, тяжело дышал. Я повернул голову вправо и увидел свои испуганные глаза в отражении. Это был кинжал, воткнутый в снег. — Элиза, — закончил Мейс уже своим голосом и вдруг упал на меня. А за ним, оказывается, кто-то стоял. И давая себе секунду на то, чтобы успокоиться, я всмотрелся в этого… Нет. Не человека. Я увидел высокое, почти в два метра ростом, чудовище с пустыми глазницами. В огромной лапе оно держало монеты и, перебирая когтями, звенело ими. Эта тень не была похожа на те, что я видел осенью. Форма её была вполне себе складная, а голова напоминала череп парнокопытного. Он выглядел отвратительно. И от одного его вида стало страшнее, чем от всего, что случилось перед этим. Стоило мне моргнуть, как эта форма рассеялась черным дымом и вместо неё я увидел человека. Обычного. Да, очень высокого, но всё же обычного. Бледного, кудрявого и в черных одеждах, но обычного. Он дышал через ноздри и испускал пар на морозе. Обычный. И всё же… даже так он показался мне опасным. Может быть, мне и привиделось, что он — монстр, но то, что в его глазах читалась чистейшая ненависть было очевидно и неоспоримо. Что, если он один из ещё оставшихся сектантов? Он отрубил Мейсона — может и похуже чего сделать. Убить. Нас обоих. Он может всё. В паническом ужасе я обхватил Мейса обеими руками, пытаясь хотя бы так защитить его от незнакомца. Но этот человек смотрел на нас яростно, презренно. Он всё ещё перебирал монетки и с прищуром смотрел мне прямо в глаза. И они у него были такими же чёрными, как у Мейсона ещё минуту назад. Я попытался отползти вместе с Мейсом в руках, но незнакомец бросил монету в мою сторону. И едва ли она погрузилась в снег, как меня прошибло болью такой силы, словно бы я ощутил боль всей земли, каждого человека, что когда-либо по ней ступал. Я заскулил, но Мейсона не отпустил. Нет. Я не отдам ему его. Попробуй меня поймать, тварь. Ещё одна монета летела — я этого не видел, но чувствовал каждой клеткой тела. Она даже не успела приземлиться, но я уже знал, что за этим будет следовать. И на этот раз боль была слишком сильной, чтобы её терпеть…