Хозяин леса

Я играл в гляделки с темнотой; с чёрной-чёрной, непроглядной ночью, которая и не собиралась заканчиваться. Мы застыли вдвоём в болезненной и тревожной неподвижности, в неестественной стагнации. И оба были в этом чертовски хороши. Ни машины, ни бродячей собаки — ни черта не прибавлялось в знакомом пейзаже заснеженной улочки. Я прятал её за туманом, что выходил из моего рта; кашлял, как побитая шавка, и всё равно курил и курил, курил до тошноты, до боли в груди, до исступления. Кретин. В своём репертуаре. Уже даже не осталось сил осуждать себя за что-либо. И хотелось не то смеяться, не то плакать, но лицо будто бы и вовсе онемело, не в силах осуществить ни то, ни другое. Только иногда щелкала зажигалка, освещала эту кислую физиономию с россыпью родинок. А улица всё так же молчала, не подавая никаких знаков. С другой стороны… И без знаков было ясно, что что-то грядёт. Метель. Буря. Знакомец в отражении скривился, будто бы на что-то обидевшись, но я не повёлся. У меня к нему скопились вопросы. Тонны этих вопросов. Я мог бы исписать всю бумагу в доме, пытаясь до него достучаться. Прежде всего, спросил бы: кто ты, чёрт тебя дери, такой? И где заканчиваюсь я, чтобы мог начаться ты? Почему я вижу твои сны и видишь ли ты мои? Сколько ещё ты будешь молчать? Как я связан со всем тем, что, кажется, вообще мне не принадлежит? И когда ты наконец назовёшь своё имя? Дэ… И, наконец, где-то вдалеке показались первые проблески утра. От души будто бы чуть отлегло. Словно кладбищенский сторож после напряженной смены, я выдохнул, потушил ещё недокуренную сигарету и отошёл от окна на шаг. Нужно было отвлечься. Срочно и немедленно. Раньше, наверное, схватился бы за гитару. Даже не чтоб поиграть, а просто подержать. Но теперь я сомневался: а моё ли это было вообще желание? Хоть когда-то была ли она моею? Отцовские рисунки маркером всё ещё блестели на деке, чуть выцветшие. Гитара помнила его пальцы, никогда не принимая мои. Я ведь лишь подражал тому молодому смуглому парню-художнику с чёрно-белой фотографии: он обнимал инструмент крепче, чем мог бы обнять любую женщину. Это он пылал творчеством, а я лишь был жалкой искрой этого огня. Не музыкант. Не художник. Не фотограф. Но всё ещё кто-то. Зрение подводило. Веки будто бы потяжелели на несколько тонн, клонило сильно в сон. Но я боролся с этим, как мог — слишком долго размышлял, теперь уже было не до отдыха. И превозмогая сонливость, я собирал одежду с полки шкафа, запихивая её повыше. Мейсон приедет; я хотел о нём позаботиться. И мне было плевать, кому принадлежит это желание — мне или кому-то ещё. Но это я прибрался в комнате. Это я потел у плиты и по сто раз перечитывал простейшие рецепты, чтобы сделать заготовки. Это я выдраил все полы, чтобы хоть где-то он мог почувствовать себя иначе, чем дома. Это сделал я. Мои руки. Не чьи-либо. Совсем скоро встанет мама и будет с час укладывать свои непослушные локоны в ванной. За ней приедет Макс. Наверное, всё ещё грустный. Ничего страшного. Он отвлечется на маму, на её широкую улыбку, на их предстоящую поездку. Всё будет хорошо. Жизнь будет продолжаться, и снег растает, чтобы могли зацвести новые цветы. Даром прозорливости я никогда не отличался, но сценарий этот был слишком очевиден. Я принял душ, засобирался выходить из ванной, а мама с недовольным видом уже ждала у двери. Она нервно постукивала пальцем по плечу. Неловко улыбаясь, я поздоровался, но мама не посчитала нужным отвечать — лишь подлетела к запотевшему зеркалу и принялась вычесывать свои волосы, сбитые в непослушные утренние кудри. — Что? — фыркнула она, заметив, что я всё ещё стою в дверном проёме. — Я просто хочу проснуться, как эти женщины в мелодрамах — без синяков под глазами и с укладкой. Я подошёл к маме, осторожно обнял её за плечи и заставил себя улыбнуться: — Только растеряешь свою изюминку! Но мне всегда не доставало обаяния. Мама выпуталась из моих рук и пригрозила пальцем, словно маленькому мальчишке: — Ой, хватит подлизываться! Не дай бог что-нибудь не найду по приезде — отвечать будешь ты! Я и не думал подлизаться… Ну, может быть, самую малость. Всё-таки дурацкая ситуация получалась. Я привык, что мама принимает всякую мою инициативу с великим энтузиазмом, а тут вот всё посыпалось прахом… И виноват во всем опять был Генри. Это у него импульсы в жопе играли, а от того теперь страдала наша с Мейсом дружба. Для мамы Мейсон из хорошего мальчика превратился в потенциальную угрозу: не то задушит во сне подушкой, не то украдет все мамины украшения, не то вообще сожжет нам дом — ну поселковый же, так ещё и сын какого-то психа и оборванца. Я предпочёл маму не извещать о том, что с этим оборванцем когда-то водился её жених, у неё бы тогда вообще вся картина мира рухнула. Мы поссорились ещё вечером, стоило мне только вернуться от ребят и заикнуться о том, что Мейс поживёт со мною, пока мамы не будет. Ох и зря я это выдал… Мог ведь промолчать. Но и не хотелось мне его скрывать от кого бы то ни было. А маму — всё равно что спичку подожгли. «Нет», — верещала она. «Ноги его здесь не будет», — махала руками. «Только посмей», — угрожала. Я выслушивал её тираду молча, и без того себя опущенным ниже плинтуса чувствовал. И всё равно от своего не отступал. Уже было некуда — лопатки натыкались на стену данного обещания. Теперь оставалось только согласиться. Я за всё отвечу, если нужно будет. И даже ни о чем не пожалею, если буду задушен, обворован или сожжён заживо. Потому что это моё решение. Когда приехал Макс, мама уже сдавалась и собирала волосы в низкий пучок. Из ванной доносилось её сердитое бурчание. Но мы с Максом слишком хорошо знали её характер, чтобы обращать на это внимание. Я налил мужчине кофе, угостил его бутербродом с маслом и спросил, как он себя чувствует. «Не очень», — ответил он вполне ожидаемо и ещё наверняка слукавил. Казалось, с момента, как он повидался со Стефаном в последний раз, прошло очень много тяжелых лет, а не несколько дней. Макс сильно осунулся и будто бы растерял всю свою мягкость. Оно и понятно было, он обыкновенный бутерброд мусолил так долго, что масло уже подтаяло. Я не был уверен, что за это время он хотя бы раз полноценно отужинал. Но даже в такой ситуации у него оставались причины улыбаться. Мама, накинув на плечо тяжелую походную сумку, присоединилась к нам, и Макс с ощутимым благоговением проговорил: — Прекрасно выглядишь, Крис… Где-то пробились из-под земли первые подснежники. Рановато, но вовремя. Я проводил Макса и маму в путь. Хотелось выдохнуть и завалиться теперь спать, но нужно было спешить на ещё одни проводы. Наверняка ребята уже собрались. Я наспех привёл себя в более-менее сносный вид и, по счастью, успел на автобус до вокзала. Вейн уже строчил сообщения, мол, приеду ли я, а если приеду, — то как скоро? И много-много грустных смайликов. Не то чтобы я успел к ним двоим привязаться… Но отчего-то становилось тяжело на душе от их уезда. Будто бы с собою они забирали все те тайны, которые могли ещё нам рассказать. Особенно Эдгар. Хотелось задать ему тысячу и один вопрос, обеспечив себе ещё одну бессонную ночь, полную глубоких размышлений. Хотелось разделить с Вейном чашечку чая и выяснить, каково это — общаться с таким необычным человеком и оставаться непринужденным? Всё-таки не нужно было так вот сбегать после разговора с Эдгаром… Но я всё ещё мог оставить между нами какую-никакую ниточку. И кто знает, может, однажды с той стороны послышатся уже знакомые голоса. И так, до вокзала я летел, как стрела. Так бежал, так запыхался, что горло горело. Зато успел. Вся компания собралась на перроне: Артур курил и о чем-то переговаривался с Мейсоном, Эдгар держал в руке сумку, другою ковыряясь в телефоне, Вейн сидел на небольшом чемодане и смотрел на поезд через стёкла солнцезащитных очков. — Всем привет! — воскликнул я, наконец давая себе возможность остановиться и отдышаться. Первым же делом на меня накинулся Вейн, по-свойски обнимая. Не привык я к такому рода нежностям, поэтому опешил, но всё равно не упустил возможности ухмыльнуться Артуру. Тот, бедолага, весь аж раскраснелся и засмущался, вызвав у Мейсона очередной приступ смеха. — Ладно-ладно, отлипаю! — Вейн улыбнулся, отпуская меня. Я заметил, что на шее, под слоями шарфа, у него появились новые украшения — очень-очень знакомые мне своим простым исполнением. Мейсоновых рук дело? — Хорошо, что ты пришёл! Мейсон так переживал, что… — Я не переживал! — перебил его Мейс и, подойдя ближе, сдержанно пожал мне руку: — Здоров. — И всё же, глаза его горели искренней радостью. Не зря я всё утро о подснежниках думал. Хоть где-то, в обрамлении его рыжеватых ресниц, уже наступила весна: ярко-зелёная, несущая одни только надежды. Артур всё никак не мог двинуться в мою сторону, при этом метался недовольными взглядами. «Ну ладно тебе», — посмеивался я, хлопая его по крепким плечам. Артур, видимо, даже физически не умел долго злиться или даже банально дуться. Он оттаял, стоило лишь заразить его улыбкой, и тоже пожал мне руку. Слишком долго жал. Сжимал всё крепче и приговаривал, скаля чуть выдающиеся вперед клыки: — Хорош… Хорош, чувак, ну серьёзно… Но не меня следовало успокаивать. Вейн и Мейсон явно слишком уж сблизились, чтобы теперь хихикать в стороне. Артур старался не обращать внимание и концентрировался на мне, пока ребята, скооперировавшись, не обняли его с обеих сторон. Всё, можно было вызывать скорую помощь: Артур смущённо морщился, мягко отталкивал их, что-то неразборчиво бормотал. Да уж, Вейн на Мейсона по-своему влиял — не думал, что он может быть таким тактильным и очаровательно задорным. Я перевёл взгляд на Эдгара, пока ребята миловались. Тот, будто почувствовав, наконец отвлёкся от своих телефонных дел, чтобы опустить на землю сумку и помахать мне. Его лицо, выражающее все оттенки усталости и недосыпа, осветила улыбка — какая-то детская, чуть неловкая. Улыбаться ему очень шло. С него будто бы слетала вуаль извечной скорби, или затянувшегося траура, носить который ему было невыносимо. Я бы не солгал, если бы назвал его приятным. Мне всё казалось, что черты у него под стать всему образу — острые, чуть даже хищные, иррациональные в своей полной дисгармонии. Но нет. Вся эта абсурдность рушилась самым простым заклятием: улыбкой. Острота смягчалась в области покрасневших на морозе щёк, хищность терялась в лабиринтах его смольных кудрей. И глаза… Он трогательно щурил дьявольски чёрные глаза, как если бы заигрывал с ребёнком или питомцем. Не было смысла таить на него злобу или обиду. Я помахал в ответ, и Эдгар поманил меня к себе. И когда расстояние между нами исчислялось одним лишь шагом, он поймал меня под руку и отвёл в сторонку. По пути он обернулся и, всё так же улыбаясь, кивнул Вейну: мол, всё в порядке. — Что такое? — спросил я. — Просто поговорим. — Мы остановились у соседнего вагона. Отсюда всё ещё слышались голоса наших товарищей, и Эдгар склонил голову чуть ко мне, намекая, что разговор у нас снова случится приватный. Впрочем, таковым он не был бы в любом случае: вокруг нас толпились люди, так же ждущие посадки. — Как ты? Я волновался за твоё состояние. — Всё хорошо. Просто мне нужно было побыть одному. Вчера казалось, что сбежать из отеля, даже толком не объяснившись, — это самая лучшая идея. Теперь было стыдно немного за это. Наверняка он не один волновался. Но я был благодарен им всем: как будто бы и впрямь зная, что мне нужно переварить то, о чём знали только я и Эдгар, ребята меня не трогали. Только Мейс ближе к ночи с вейновского номера отписал: «Надеюсь, с тобой всё хорошо», но не стал расспрашивать. Я бы всё равно ему ничего не рассказал. Не смог бы ни в каком случае. — Понимаю. Извини меня, хорошо? — Эдгар стянул с руки перчатку и стыдливо почесал лицо. Наверное, времени не хватило, чтоб побриться — на бледных скулах едва заметно пробивались пеньки. — Веня справился бы лучше. Мне недостает мягкости. Осмелев уже в край, я похлопал его по плечу и усмехнулся. Отчего-то было так приятно услышать от него такие слова. — Всё хорошо, Эдгар. — Я не хотел бы, чтобы между нами осталось напряжение. Наверное, я тебя всё это время обижал? — Я помотал головой. Парень помялся, поджимая губы, отвёл взгляд и надел перчатку: — Я всё ещё работаю с твоей вещью. И обязательно выясню, почему всё так. — Работай в своём темпе. Жил же я с этим как-то. — Говоря об этом… — Эдгар сложил руки на груди и прикрыл глаза. Недолго обмозговав, он посмотрел на меня решительно, серьёзно и крайне устало. Можно было утонуть в его взгляде, а в синеве синяков так и вовсе задохнуться. — Я уже предупредил Мейсона, теперь твоя очередь. Вам двоим нельзя ходить в лес. Хорошо? — Он взял меня за плечо зачем-то, и я послушно кивнул. Я и так не собирался туда ходить, а с такими предупреждениями — и подавно. — Я вернул защиту, но не знаю, как она будет работать — раньше не приходилось таким заниматься. В любом случае, может произойти всякое. И я хочу, чтобы ты знал: для тебя это место крайне опасно. Даже если на кону будет стоять чья-то безопасность, не рискуй. — Вернул защиту? — переспросил я, хотя стоило бы, наверное, препарировать каждое сказанное им слово. — Это… неважно. Не хочет посвящать в свои тёмные делишки — понял я. И всё же, я не мог не спросить: — А если это будет касаться Мейса? Эдгар закусил нижнюю губу. Видимо, надеялся, что я не стану об этом спрашивать и вообще думать. — Даже если это будет касаться Мейсона. Возьми мой номер и звони, если что-то произойдёт. Я приеду и разберусь сам. Но скажу откровенно: он справится с тем, что там поселилось, с большей вероятностью, чем ты. Даже так. И опять информация, которую этот ворон-бедоносец сбросил с крыльев, упала на меня тяжелым камнем. И всё же я не собирался с ним спорить. Может быть, поспорю потом, постфактум. А пока — покорно закивал, соглашаясь, казалось бы, целиком и полностью. А внутри, где-то под ребрами, что-то всё-таки сопротивлялось, изнывая. Эдгар продиктовал номер своего телефона, и я добавил его в контакты. На этом наш разговор закончился, хотя стоило бы всё-таки Эдгара к стенке прижать и обо всём расспросить. Но люди уже потихоньку заходили в вагоны, и нашей парочке тоже не следовало задерживаться. Мы вернулись к ребятам, а Вейн снова распускал руки: обнимал и Мейсона, и Артура, что-то им активно нашептывая и чуть ли не в щёки целуя. Наверняка сдерживался ещё. Эдгар умилённо улыбался, наблюдая за своим другом, а тот уже спешил ко мне, раскидывая руки для объятий. — Дэмиан! — проворковал он, хватая меня в кольцо этих рук. Несмотря на рост и внешнюю хрупкость, Вейн оказался весьма сильным молодым человеком. Я чуть похрипел, чувствуя, как сводит рёбра от его хватки, а Вейну хоть бы хны — он только бормотал мне на ухо: — Надеюсь, в следующую нашу встречу ты будешь чаще радовать нас всех своей улыбкой… — И ещё сильнее понизив голос, добавил: — Ты очень хороший парнишка. Прекрати этому противиться. У меня аж в сердце защемило. Губы сами собою растянулись в улыбке, и я обнял Вейна в ответ, утыкаясь носом в складки его мягкого шарфика. Захотелось чихнуть от ударившего в ноздри аромата парфюма. А когда отстранился, Вейн мгновенно выхватил из рук Артура свой чемодан и лучезарно ему улыбнулся: — Не переживай, я и сам справлюсь. Эдгар сдержанно пожал нам всем руки и, подхватив свою сумку, последовал за Вейном. Бортпроводники пропустили их в вагон, и они, не оборачиваясь, растворились в толпе иных пассажиров. Мы втроём молча стояли на перроне, будто бы чего-то дожидаясь. Под ложечкой у меня странно ныло. Я будто бы что-то упустил, что-то проворонил. Артур, заметив эту мою напряженную задумчивость, угостил сигаретой, и стало немножко легче. Мейсон так и вовсе приблизился к окошку, в котором вот-вот должны были показаться Эдгар и Вейн. Заметив их наконец, он протянул руку, и Вейн сделал то же самое. Ну спелись же… На душе было как-то совсем уж гадко, горько и терпко. Наверное, мне стоило бы поучиться самообладанию у Артура: тот, ещё вчера похоронив родного брата, выглядел так, будто бы всё шло по маслу. Он махал ребятам, что-то выкрикивал им и меня тоже пытался в это действо затянуть. Впрочем, не успел я даже натянуть на лицо дежурную улыбку, а поезд уже тронулся. Вот и всё. Уехали. Мейс присоединился к нам и констатировал, усмехнувшись: — Хорошие у бати друзья всё-таки. — Ага. Чё, подвезти вас? Заманчивыми предложениями Артур раскидывался… И всё же, не хотелось его лишними делами напрягать, вот я и пожал плечами. Мейсон был настроен более решительно: — Тебе ж на работу только через полчаса, так что не убудет! Артур весело хмыкнул и бросил окурок в мусорку, я же докуривал свою сигарету весь путь до машины. Разговаривать как-то не хотелось. Наверное, всё-таки стоило поспать — утро выдалось слишком насыщенным, чтоб теперь, оставшись в относительном спокойствии, не ощущать себя выжатым. Но Мейс чувствовал моё настроение так хорошо, как мог только он — будто бы пропуская сквозь себя. Он взял Артура, явно расположенного на попиздеть, на себя, вовлекая его в непринужденные разговоры о том, о сём. Арт же во всех красках рассказывал, как с утра пораньше собирал мейсоновы вещи. Мол, опять случилась какая-то адская пьянка, и хорошо, что Мейса дома не было. — Драг — злой, как собака, — хмыкнул Артур, усаживаясь за водительское сиденье; я сел рядом с ним, чтобы Мейс мог развалиться по-царски сзади. Так он и сделал — слушая Артура вполуха, подложил под голову забитый до отказа рюкзак и умостился поудобнее. — Я пытаюсь эти книжки найти, которые ты просил, а он мне снизу: а куда он? А к кому? А надолго? А нахуя? Я говорю: тебе-то что? А он такой: ну он ж как сын мне. — Сын? — Мейсон расхохотался. — Он под чем-то был, что ли? Загудела машина, и мы поехали. — Долбоёб он просто. Я сказал, чтоб не возникал, где не надо. А Лане вообще похуй будто бы. Она знаешь, что сказала? «Надеюсь, он к бабе». — Внуков хочет походу. — Жизнь не по хотению, — отмахнулся Артур и включил магнитолу — заиграла Леди Гага. А он вдруг очень сильно посерьёзнел, помрачнел: — Надо же быть такими отморозками. Ничего святого. Думаешь, они хотя бы пособолезновали? Ладно уж — на похороны не прийти, но хотя бы словечко можно было сказать. Лана будто бы Стефана не знала. Идиотка. Ты прости, окей? Просто обидно. — Реально ничего не сказала? — хмуро уточнил Мейсон, приподнимаясь. Артур закивал, поджимая губы. — Реально. Я уже в лоб сказал, как есть. И ничего. Её мать когда померла, кто, скажи мне, рядом был? Генри? Ага, конечно. Генри на это посрать было с высокой колокольни, зато Стефан чуть ли не последнюю рубашку с себя снял, чтоб помочь. Хоть из чувства благодарности можно было выдавить из себя что-то. — И как ты её терпишь? — Не знаю. Ты ж как-то терпишь, — подколол Артур, заставив Мейсона скривиться и отвернуться. Разговор на этом мог бы закончиться, но Арт пробормотал: — А если по-серьёзке, то я, наверное, тоже скоро уеду. Мейс аж подскочил, явно своим ушам не веря. Чего уж греха таить, меня тоже пробрало. Я непонимающе уставился на Артура, раскрыв рот, затем перевёл взгляд на Мейсона. Он, не моргая, пялился на меня, будто бы надеясь, что вот-вот я скажу что-то типа: да не, тебе послышалось. Но нет. Нам не послышалось. — Куда? — спросил я. — Попробую ещё раз с лечебным — вдруг на этот раз прокатит? Пора исполнять свои мечты, в конце-то концов. По спине покатилась капелька ледяного пота. И с одной стороны, хотелось за Артура порадоваться. Не сломался ведь. Даже не треснуло в нём ничего будто бы. Наоборот, окунувшись в горе с головой, он будто бы очистился от всякого искушения и вышел из скорбной лужи новым человеком. Я искренне им восхищался. И от того, что восхищался, так не хотелось его потерять в жизненной суете. Арт своей харизмой и колледж весь возьмёт, и целые города, если захочет. И увидимся ли мы с ним ещё хоть раз, если он и впрямь сможет вырваться из нашего болота? Я видел, как Мейс обмякает, как его брови ползут вниз вместе с уголками рта. Наверняка о том же думал. — А Стеф? — неловко переспросил он, перебирая пальцами бусины браслета и стараясь на Артура не смотреть. — Могилу имеешь в виду? А что, думаешь, я ходить туда ещё собираюсь? — Не знаю… — Я не хочу. Осточертело мне. И мать, и дом… и работа эта — я чё, совсем долбоёб? Мозги-то ещё не все выбухал. — Просто это очень внезапно, — буркнул я. — Так кажется. Я с самого начала знал, что так будет. Просто страшно было себе признаться, что надо валить. А Вейн сказал, мол, вот я тоже себя долго найти не мог, и жизнь свою прожигал, и занимался хрен пойми чем, а потом всё попёрло. Я подумал, что и у меня попрёт, только надо себя в руки взять. И Стеф… тоже этого хотел. Не чтоб я с бутылкой у него на могиле обнимался, а чтоб дальше шёл, хоть и без него. Мы оба промолчали. Я так и вовсе мурашками покрылся от этих его речей. — И чего вы раскисли? — Артур широко улыбнулся. — Не раскисли, — хмыкнул Мейсон, собирая себя, кажется, по кусочкам. — Вали на все четыре стороны и будь счастлив. — Ой, успокойся. До этого ещё дожить надо. Артур был прав — до его уезда ещё столько всего может произойти… Но я знал, что это будет большая потеря для нас обоих. Мейс только играл в такого независимого одиночку — видно, на самом деле, было, что Артур ему до ужаса дорог. Наверное, я мог его понять. Этот странный чувак в кожанке и для меня стал чем-то большим, чем просто знакомым, с которым можно зависнуть от скуки. Не хотелось так себе в этом признаваться, но я Артура успел уже полюбить. И ещё хуже было от того, что однажды и Мейс решит идти дальше. У него-то точно получится — его амбиции сами понесут, куда надо. А вот я… в отличие от ребят, у меня за плечами ничего не было. Совершенно ничего. Всё та же заснеженная улица, эталон статики. И сердце замирало от таких мыслей. Смогу ли я хоть когда-нибудь вырваться из таинственных лесов, в которые сам себя и загнал? И всё же, доехав до дома, мы попрощались смазано. Едва ли слова какие-то адекватные в голову могли прийти. Я попытался Артура хотя бы на чай затащить, но он отказался — мол, пока до магазина доедет отсюда, уже и смена его начнется. Не было сил спорить. Да и Мейс хотел скорее убраться — наверное, ему ещё только предстоит со всем этим смириться. Он накинул рюкзак на плечи, и мы пошли прочь. До самого крыльца молчали, и молчали бы дальше, если бы я не приказал себе успокоиться. Кому хуже, а? Ну уж точно не мне. Я впустил Мейса в дом и пробормотал: — Чувствуй себя, как… Мейсон горько рассмеялся, стряхивая снег с кроссовок. Ступив в прихожую, он присел на корточки и стал развязывать шнурки. — Не, у тебя слишком спокойно, чтобы чувствовать себя, как дома. Я решил устроить ему небольшую экскурсию. Наверняка он уже и забыл планировку с того единственного раза, когда остался у меня ночевать. Теперь же ему предстояло провести в этом доме как минимум неделю, и я хотел избежать любых неловкостей. Начал потому с самого важного: — Ванная — крайняя дверь справа, можешь пользоваться в любое время. Я тебе там оставил полотенца, желтые. Пойдем, — я повёл Мейса в свою комнату. — Вот, — открыл дверцу шкафа, — твоя полочка. Кстати, спать будешь на кровати. Как ты говорил? Не помню уже… Но она тебе нравилась же? Белье постелил чистое, так что не волнуйся. И когда я наконец перевёл взгляд на него, обнаружил, что он чем-то крайне недоволен. Мейсон смотрел на меня исподлобья, сложив руки на груди. Я удивлённо вскинул брови, совсем не понимая, что сделал не так. — Ты себя плохо чувствуешь? — спросил Мейсон, стаскивая с плеч рюкзак и бросая его подле шкафа. — Нет. С чего ты взял? — Странный ты. Ещё на вокзале обратил внимание. Говори, что не так? — Да нет, — попытался было оправдаться я, но Мейс вскинул руку, будто бы прося меня этого не делать. Я и впрямь замолчал, потупив взгляд и закусив губу. Ой, нет… Вот что-что, а грузить его ещё и своими проблемами я точно не хотел. И так слишком много всего обрушилось на него лавиной. — Хочешь, чтобы я думал, что ты мне не рад и обо всем жалеешь? Его вопрос застал меня врасплох. Так сразу и в лоб. Ну конечно… Что ещё он мог надумать, исходя из моего поведения? Я ведь ничего ему не стал объяснять, лишь убегал и прятался. «Не впутывай Мейсона» — говорил Эдгар, и я прекрасно об этом помнил. Но и ещё сильнее темнить не хотел. — Меня просили тебе не говорить, — честно выдал я, отрезая возможности для дальнейших расспросов. Но и Мейс был не дурак. Он деловито уточнил: — Это имеет ко мне какое-то отношение? — Нет. Только ко мне. Но это меня очень беспокоит, и я пока что не могу себя адекватно вести. Кажется, этого было достаточно. Мейсон выдохнул, кивнул и, наконец отпустив все свои горькие догадки, уселся на кровать. Он забавно поморщил нос, чуть проваливаясь в мягкости матраса, и я улыбнулся ему в ответ. — Какие планы на сегодня? — спросил он. Я присел рядом с ним. Никаких планов у меня не было. Конечно, хотелось Мейса развлечь и от всего отвлечь, но уж точно не сегодня. Я устало уставился на него и попросил: — Давай просто отдохнём? Но Мейс, видимо, только этих слов и ждал. Он радостно закивал и положил голову мне на плечо. — Тоже не мог уснуть? — Ага. — Я чувствовал, как каменею — словно бы мне на колени запрыгнула кошка, которую совсем не хотелось спугнуть. — А ты почему? — И голос звучал как-то не так; я старался даже лишним движением мышц лица не потревожить его. — Да узнал много всякого о папе, — буркнул Мейсон, принявшись вертеть бусины на браслете. — Расскажу тебе потом, если хочешь. — Хочу, конечно. Мейсон прижался ко мне плотнее, будто бы ища поддержки, и затараторил мрачно: — Такой бред, блядь. Будто бы все знали не одного конкретного Генри Ли, а множество разных людей. Никогда не думал, что тот, в ком ты уверен на все сто процентов, окажется таким хамелеоном. Ладно, я готов смириться с тем, что он мудачьё то ещё, но с другой стороны: ребята сказали, что он брата спасает, что там всё настолько сложно, что даже Эдгар в ахуе, что мне вообще не стоит в это лезть… И теперь кажется, что я всё это время страдал такой хуйнёй. — Мейсон вздохнул, и я, чувствуя всё его напряжение буквально физически, приобнял его. Он уткнулся носом мне в грудь, а я зарылся в его непослушных, пахнущих травой волосах. — Что мне теперь вообще думать, блин? — Помнишь, что говорил Вейн? Делай выводы сам. Только исходя из того, в чем уверен. — Я снова голос свой не узнал — настолько уверенно, успокаивающе он звучал. — Знаешь… порой мне кажется, что всё вокруг — ложь. Чья-то ебаная шутка. Я ни в чем не уверен, понимаешь? Даже в самом себе. Я не знаю, что мною двигало вообще. Что ж, я понимал его, как никто другой. — Да, и впрямь, — протянул я. — Тебе нужно время, чтобы всё это переварить. Главное, не делай поспешных выводов и уж тем более решений. Как ещё быть на твоём месте? Никак, Мейс. И тебя можно понять. Но он… Ты не можешь ничего сделать с ним. Он — просто человек прежде всего, а потом уже твой отец. А человек может быть каким угодно — сегодня хорошим, а завтра плохим. И от нас зависит только одно: принять его или отвергнуть. Но не более. Мейсон отстранился и улыбнулся мягко. Я будто бы отпустил ему самый страшный грех. — Ты прав. Спасибо. Но меня уже понесло куда-то не туда: — Иногда серый лучше, чем чёрный или белый, Мейс. А мы все — просто серые пятнышки, которые слишком цепляются за те рефлексы, которые на нас падают. — Хорошо сказано. — Сам придумал, — я устало усмехнулся. — Тогда в твоей голове творится полнейший бардак, — Мейс ткнул пальцем мне в лоб. — Ненавижу порядок, знаешь. Я вспомнил аскетичную обстановку в его комнате и хмыкнул: — Не ври. — Да ну тебя! — Он немного помолчал, всё так же рассматривая меня. — Не уходи, ладно? Давай покемарим. Мейс стянул толстовку, складывая её на край кровати, и завалился на подушку. Его предложение оказалось очень кстати — не было причин отказываться. Разве что мне следовало бы переодеться — не в уличном же спать идти, — но я не мог больше держаться. Даже ещё не лег полноценно, а уже, кажется, вырубился. *** Река передо мною бежала. Резвая, суетная и тёмная, почти что грязевая. От неё исходил горный холод — наверное, она брала своё начало очень-очень далеко, среди ледников. Точила камни, доводя их до опасной остроты — доводя уже много лет кряду. Я поёжился. Мимо пролетел листочек, задев шлейфом. Осень сорвала его, уронив в воду. Он всё барахтался, всё пытался найти спасение. Вокруг были только острые, как пики, камни. Скоро придёт зима, и всё замерзнет. И только эта гребаная река, и только этот жалкий листочек будут продолжать бороться друг с другом — кто кого? Листочек знает: он победит только тогда, когда поддастся её течению; когда иссушит реку своим стоицизмом. — Спасибо. Я тревожно обернулся, никого, вообще-то, не ожидая увидеть. А передо мной стоял высокий молодой мужчина со светлыми волосами, длиною ниже лопаток. Ветер развевал их за его спиной. Трепетала и ткань его тонкой, шифоновой, что ли, рубашки. Но, казалось, речную прохладу он совсем не ощущал. Лишь покрутил головой, будто разминая шею после долгого сна, и вежливо улыбнулся. Где-то я его уже видел… — За что? — спросил, не понимая. — Просто так… — задумчиво ответил незнакомец и присел на камни рядом со мной. Когда я рассмотрел его поближе, тотчас же узнал: это был тот мертвец из хрустального гроба. — Стефан? — переспросил я. Покойник уставился на меня со смешинками в глазах. И всё же он кивнул, роняя пряди волос на лицо. — Как Артур поживает? — Сказал, что собирается уехать. — Правильно. Ему тут делать нечего. — Я передам, — я отвернулся, кладя голову на колени. — Не стоит. Он и так всё прекрасно знает. Я хотел было рассказать ему, как Артур скучает, но он вдруг заговорил меланхолично, размеренно: — Это ведь вовсе не твой сон. Почему тогда ты здесь? Да уж. Хотел бы я ответить на этот вопрос. — Не знаю. — А я, кажется, догадываюсь… Знаешь, что? Я помогу тебе. Этот кудрявый парень совсем не годится, — Стефан мягко усмехнулся. — Для начала найди Дитриха. Снова уставившись на него, я обнаружил, что он улыбается — улыбается так, будто ему нитками уголки губ стянули. — Какого Дитриха? — Спроси Мейсона, он подскажет. И ещё… попроси у Артура прощение, ладно? Его образ после этих слов стал расплываться — всё равно что водная гладь. Он ещё пытался что-то мне сказать, но голос его звенел в ушах, как зацикленная звуковая дорожка. Ни слова не разобрать. Я распахнул глаза и наваждение прошло. Дитрих?.. На улице уже повечерело, Мейс не спал. С педантичным видом он перекладывал свою одежду из рюкзака в шкаф. Складывал аккуратно, тоненько и компактно, прям как если бы в магазине работал. — Эй, — поздоровался я. Мейсон развернулся на пятках и, еле сдерживая смешок, продемонстрировал мне свою футболку. На красной ткани были напечатаны два злых бульдога, сорвавшихся с цепи. — Артур так намекает, что мне добрее надо быть? Я сонно улыбнулся ему. — Да ладно тебе. Это его? — По всей видимости. У него какая-то мания передаривать мне своё шмотьё. Зато хожу потом модный. Девчонки в школе говорят: вау, это гранж? — Мейсон расхохотался, хватаясь за живот. — Гранж — это когда дырка на жопе была задумана на производстве! В хорошем настроении. Чёрт, ну как же приятно от этого становилось. — Ты как? — спросил Мейс, присаживаясь рядом со мною на кровати. В руках он держал сложенную футболку. — Мне тут Стефан приснился… Ты знаешь, кто такой Дитрих? Мейсон вскинул бровь. — Дядя мой. Тебе опять эти вещие сны снятся? — Хрен знает, — протянул я и принял полусидящее положение. — Мне нужно его найти. — Ага, удачи. Эдгар сказал, что папа потому и ушёл, что ищет его. До сих пор. Я закатил глаза, закрывая лицо руками. Опять в стену упёрся в своих поисках хотя бы какой-то правды. И вот что я упустил — приснись мне Стефан чуть-чуть раньше, я бы успел расспросить Эдгара. Нужно было всё-таки лечь спать ночью. Правильно мама говорила, что ночной сон очень важен. — Помощник из Стефана такой себе, — горько усмехнулся я, отмахиваясь. — Ладно тогда. Пофигу. — А зачем тебе его искать? Мейс был, как и всегда, настроен решительно. И вся эта потусторонняя фигня, связанная с его родственниками, всё ещё влекла его — а как же иначе? Он положил руку мне на плечо, дожидаясь ответа. И что я мог ему сказать? Я ж дал слово, что ни во что его впутывать не буду. И всё же, Эдгар не запрещал рассказывать о снах. Недолго ещё повзвешивая все «за» и «против», я всё-таки выдал Мейсу, как на духу: — Эдгар сказал, мои сны мне не принадлежат. Что они кому-то другому снятся. И Стефан тоже… якобы все ответы знает этот Дитрих. Да уж, сказал — и сам осознал, насколько тупо всё это звучит. Вот и Мейс не то не верил, не то не понимал, как такое положение вещей вообще возможно. И всё же, я ведь и не врал ему, не надумывал. Он это прекрасно понимал. Хмурился, мял ткань футболки, отводил взгляд, раздумывая над услышанным. Наконец, над его головой будто бы лампочка загорелась, и он радостно воскликнул: — Слушай! У меня дома есть его письма. Давай попросим Артура привезти их? Может быть, в них будут какие-то ответы. На душе будто кошки скреблись. Я кивнул неуверенно. Едва ли была хоть какая-то вероятность, что в своих письмах Дитрих упоминал некого мальчишку, которому снится то же самое, что и ему. Но попробовать стоило. Нужно было цепляться за любую возможность. Да и Стефан говорил, что именно Мейсон подскажет. Может, именно это он и имел в виду? — Ну не кисни, — успокоил Мейс и взъерошил мне волосы. — Разберемся мы с твоими снами. Подумаешь! Это ж прикольно — чужие сны видеть. Мне вот редко что-то снится. — Прикольно, может быть… но тяжело. Мейсон растерял свой веселый тон. Он озадаченно смотрел на меня, явно не зная, что сказать. Я пробормотал, поясняя: — Просто… Я не понимаю, где я есть. Я не уверен, здесь ли ты сейчас или это очередной сумасшедший сон. Может, ты снишься кому-то другому, а я просто наблюдаю за этим? Но тогда где я сам? Иногда кажется, что я уже много лет сижу в психушке и ловлю галлюцинации… И не успел я договорить, как оказался в тёплых, крепких объятиях. И всё-таки Вейн оказал на Мейса определённое влияние… От этой его тактильности замирали все кошки, ластясь к нему. Замолкали демоны и призраки. Тревога сбегала, оказавшись безоружной. И… — Ты — Дэмиан, никто другой, — шептал Мейсон. — И ты сейчас здесь. Рядом со мной. Я мог бы привести миллиарды аргументов, почему он ошибается. Но мне нечего было противопоставить его теплу. Настоящему.