Хозяин леса

Наверное, мы оба это заслужили. Выстрадали. Вымолили наконец. Мейсон шлёпнул меня по плечу и пронёсся мимо стрелой, смеясь во весь голос. Скорости ему не занимать было, а я всё равно пустился вдогонку по его же следам — чтоб в сугробах не утонуть. По пути скомкал в ладонях достаточно крупный, увесистый снежок; он Мейсу прилетел в самый затылок, рассыпавшись за шиворот. Всё-таки смеётся тот, кто смеётся последний, и зря он так хохотал, когда я со своей рассеянностью пропустил аж три его снежных снаряда. Теперь была его очередь корчиться и верещать. Замедлился всё-таки. Наконец я нагнал его и притормозил, задыхаясь от радости и приятной измотанности. Волосы на лбу сбились, в горле всё иссохло, а руки мёрзли даже в перчатках, но всё моё нутро трепетало, как согретый теплом лампочки мотылёк. Мейс и впрямь мог сойти за лампочку, а то и за солнце, которого так не хватало зимой. Когда он предложил прогуляться после нашего непростого разговора, я подумал, что это плохая идея. Впрочем, так и было. Первые полчаса наших хождений мы молчали, напряженно друг от друга отвернувшись. И усталость стала накатывать под ручку со скукой. Я привычно закурил, встав у фонарного столба, а Мейс вдруг испарился. И не успел я даже отреагировать, а в меня уже прилетел его первый снежок. И на секунду показалось, что он парадоксально выбил из меня всю печаль. — Ты играешь не по правилам, Дэмиан! — Теперь Мейс бесился, наконец получив сдачи. — Это ты играешь не по правилам — кто ж в лицо снежками бросается? — Сам подставился и жалуешься ещё! Давай перемирие, а? Мейс протянул руку, и я дал ему «пять». Перемирие так перемирие, меня такой расклад полностью устраивал. Хотя, конечно, хотелось ещё порезвиться вот так вот… как в детстве, которое теперь казалось таким далеким или даже выдуманным. Я уже и не помнил, когда зима ассоциировалась у меня с играми, а не с тленом. И теперь, когда внутри наконец оформилось это ощущение свободы от всякой тревоги, так не хотелось отпускать его. — Хочешь кофе? Я угощу, — предложил я, улыбаясь. И Мейсон сдался, соглашаясь. Шутливо препираясь, мы вышли на центральную улицу. Город всё ещё казался не то заброшенным, не то погруженным в сон, но стало чуточку оживленнее — нашлись такие же энтузиасты, как мы, которым хотелось поморозить косточки. Пройдёт ещё пара дней и всё станет таким же, как было, ведь Эдгар вернул защиту. Матери будут наряжать своих детей в шершавые комбинезоны, пока отцы будут затачивать им коньки. Какой-нибудь влюбленный дурак возьмет за руку ту самую и заместо цветов подарит ей сердце, вылепленное из снега. Подростки будут чихать в локти и всё равно гулять до последнего с теми, кто так им дорог. Лес больше никого не потревожит. Никого не заманит к себе, в тюрьму из веток и слякоти. И я тоже чувствовал себя в кои-то веки обычным, живым и сверкающим искренне, как снежинка. Ведь хозяин этого страшного леса рядом со мной. — Какой кофе будешь? — спросил я, когда мы вошли в кофейню. Мейс долго думал, но всё же остановился на медовом рафе, я же решил взять чего попроще и покрепче. Напитки немного взбодрили нас, и мы продолжили дурачиться, пока не вымотались окончательно. К тому же, пошёл не то снег, не то дождь, и встал вопрос о том, что надо поискать, где бы укрыться. Я настаивал на кафешке, но Мейсон был непреклонен — либо гуляем дальше, либо идём домой готовить ужин. Остановились на втором варианте и до дома добирались бегом, пускай и было совсем недалеко. И пока Мейс грелся в душе, я разогревал нам курицу по-азиатски и заправлял салаты. Никогда не подумал бы, что смогу что-то такое приготовить… — Я всё, — Мейсон плюхнулся за стол. Он кутался в домашнюю поношенную флиску и ерошил волосы, стряхивая с них остатки влаги. — Ты не пойдешь? — Да я уже высох, пока ты там копался. Мейс оттянул рукав своей накидки и уткнулся носом во внутреннюю сторону локтя: — Зато я наконец пахну мужиком, а не цветочками! Ужинали мы молча, но обмениваясь порой беспричинными улыбками. — Спасибо, было вкусно. — Мейс аж засиял и разленился, как сытый кот. И я недалеко от него ушёл. Расслабился бы целиком и полностью, если бы не гордился собой настолько сильно. — Что поделаем? Хочешь, я дам тебе одному побыть? Нет уж. Этого я точно не хотел. — Нет, не хочу, — я попытался перевести тему: — Хочу, чтобы ты что-нибудь рассказал. — Например? — Не знаю. Просто послушать тебя. Мейсон уставился на меня лукаво. На самом деле, было очень много сложных вещей, которые нам только предстояло обсудить, но я оттягивал этот момент, как мог. И радовался, что Мейс поступал так же. Все сложности будто бы отступили на шаг и хотелось вдоволь насладиться этим штилем. — Ты ведь играл когда-то на площади? На гитаре. Ох, блядь… Лучше бы мы обсудили Генри или ту хреновину в церкви, но не это. Тот период будто бы прошёл как-то мимо. Я тогда думал, что достаточно хорошо освоил инструмент и вокал, чтобы выходить на улицу. Теперь же было как-то стыдно и вообще странно. Я закрыл лицо руками и пробурчал едва разборчиво: — Господи, не напоминай. Это ж позор. — Нравится тебе прибедняться. А я вообще-то однажды всю свою зарплату тебе в чехол положил. Ты ж металлику тогда пел! — Он похлопал меня по плечу, но я, кажется, засмущался только сильнее — так и чувствовал, как щёки становятся горячими. — Прекрати… А Мейсону хоть бы хны — чтоб окончательно меня добить, он ещё и пропел самую заезженную, самую попсовую их песню, которую когда-то с самым благоговейным видом отыгрывал я на городской площади. — Бля, знал бы ты, как мне тогда хотелось их послушать, а не листовки на жаре раздавать. И тут, охуеть, боженька услышал. Я растопырил пальцы и встретился с Мейсом взглядом. Да он просто издевался надо мной… И всё же, снова он в ход своё самое опасное оружие пустил — эту чертову искреннюю улыбку, которой невозможно было не довериться. Я хмыкнул и опустил руки на стол. Ладно уж, если хотя бы ему нравилось, как я играл, то можно было не стыдиться. Только вот я его совсем не помнил среди своих слушателей. Наверное, стоило почаще поднимать глаза. — Скажи, я хотя бы стал лучше петь? — пробормотал я. — Ну да! А ты думаешь, почему я тебя просил играть мне? — Прям так нравится? Мейсон закатил глаза. — Нет, я прикалываюсь. Конечно, нравится. — Тогда хочешь я сыграю тебе ту песню ещё раз? Казалось, стоило мне сказать это и между нами снова натянулась нитка, которую мы так неосторожно порвали в прошлый раз. Нитка, повязанная на моем запястье у самого шрама с одной стороны и с другой стороны — огибающая исполосованную мейсонову руку. Нитка, которая могла бы быть красной, но, испачкавшись в нашей крови, стала коричневой. И я боялся шелохнуться, чтоб ненароком снова не потянуть за эту ниточку слишком сильно. — Хочу, — произнес Мейс то, что сделало её в сотни раз прочнее. — И всё остальное — неважно. Наверное, мы оба этого заслужили. Искать доверия и, почти разочаровавшись, найти его наконец в стенах узенькой кухоньки, сидя за одним столом, раскрывшись друг перед другом именно так. И… — Мейсон, — позвал я. — Да? — Видишь, я от тебя не отвернулся, — я улыбнулся, чуть поджав губы, — а ты боялся. Не спрашивай только, почему. Я сам не знаю. Но одно я знаю точно: если ты ещё раз обманешь меня, я всё равно приму тебя. — На одном дыхании выдал и замолчал. Мне не нужно было, чтобы он обещал мне что-то. Мне не нужно было подтверждение тому, что наша дружба будет нерушима, а то и вовсе вечна. Не нужны были ответные слова. На самом деле, мне вообще ничего не нужно было от него. Но я хотел, чтобы он знал, что я буду рядом, пока это нужно ему. Может быть, это так со мной опять играл лес. Может быть, загадочный Дитрих, чьи сны я потенциально украл, проникал и в явь. Может быть, я просто ебнулся окончательно. Да, точно ебнулся. Но даже если чёрт засмеется мне в лицо, а Дьявол прошепчет на ухо, что я этой своей тирадой заключил с ним самый страшный контракт, я не сдам назад. Моё гребаное сердце лучше меня, черта и Дьявола знало об этом. Мейсон застыл, даже не моргая. И вдруг потёр лоб пальцами, тяжело вздохнул. Я уж было хотел снять с него груз ответственности, который мог возложить этими словами, но он всё же заговорил: — Ты мне тоже… дорог. — Всеми силами он избегал зрительного контакта со мной. — Ты, наверное, думаешь, что мне плевать было, но я ведь, блядь, скучал по тебе. И последнее о чём я думал, так это о том, что получится всё исправить. Но это ты дал мне шанс. Ты. И я больше никогда тебя не обману. Знай, Дэмиан: я рад, что встретил тебя. Теперь уже застыл я. И всё-таки я был слишком падок на слова… Я был не в тисках своих эмоций, а в нежных, тёплых их объятиях, словно бы укутанный в мягкое одеяло. Мне было всё равно на всё, что происходило за пределами обеденного стола. Чёрт снова хохотал, заплевав мне всё лицо, а Дьявол любовался свеженьким контрактом… А я даже не знал об их существовании. Забывал, стоило лишь ему, Мейсону, замаячить на горизонте. Всё ещё можно исправить. Остальное — неважно. *** Проводя с Мейсом всё возможное время, я понял о нём несколько вещей. Во-первых, он становился сам не свой, когда дело касалось учёбы. Я уже и позабыл о его приколах с таймером, а он и впрямь использовал такую методику тренировки скорости: ставил себе какие-то невероятные условия, но, что более странно, справлялся с ними, щёлкая задачки одну за другой. Я смотрел на эти задачи и минут десять тратил лишь на то, чтобы осознать, что от меня вообще требуется — а с решениями у меня и вовсе всегда было туго. Более того, он не пропускал ни единого занятия, и до вечера я был предоставлен сам себе. И вот в одно утро я задумался: а зачем он так запаривается? Я таким не был и никогда не общался с таким человеком. Да и к тому же, подобного рода ученики у нас всегда считались скучными и зазнавшимися заучками. Я спросил у Мейсона прямо, и он не стал утаивать: это был единственный способ в люди выбиться. — Да и к тому же, — пояснял он, — в спорт вот так не пойдешь, — он задрал край футболки, обнажая уже желтеющий синяк. — А творчество меня никогда не привлекало. Выбор небольшой остаётся. И Арт раньше так с биологией и химией таскался, что заразил. А потом стало само собою и с другими предметами получаться. В общем-то, с этим прояснили. Я понял, что когда Мейс занимается, его лучше не трогать совсем, и уходил в другую комнату, оставляя ему для занятий стол и комп. Ждал, когда из режима дотошного школьника он перейдет в своё обыкновенное состояние. И тогда мы шли гулять, кататься на коньках (что у него совсем не получалось), смотреть кино или просто друг с другом зависать. И когда зависали дома, возникло горькое «во-вторых». Он не стеснялся ни синяков, ни шрамов, и при мне ничего не прятал. Расхаживал чаще всего в майке, в которой всё было видно ну слишком отчётливо. Спрашивать об этом или вообще как-то заострять внимание я не хотел — однажды уже так проебался. Но в один из вечеров Мейсон разговорился сам. — Я не хочу умирать, — поделился он, лежа подле моего плеча. Мы смотрели какое-то видео на моём телефоне, и я мгновенно отложил его, готовясь выслушать Мейса. А он, откинув голову и уставившись в потолок, шептал так тихо, будто бы не хотел, чтобы его услышал кто-либо, кроме меня: — Никогда не хотел. Но смотрел на это тело отвратительное и так хотелось, чтобы его больше не было. Я попытался повернуться к нему, что-нибудь сказать, но он опустил руку мне на живот и заставил остаться неподвижным. — Просто выслушай. Ничего не говори. — Я кивнул, позволяя ему продолжить. — Всё однажды заживёт. Артур говорил: если всё идёт по пизде, значит ты слишком пиздатый. Я так не считаю, кстати. Но отчего-то от этих слов и мыслей становится легче. Однажды всё и впрямь заживёт. Даже то, что слишком сильно болит. И я больше не хочу от самого себя отказываться. Мне виделся мальчик, который говорил, что один из нас умрёт зимой. Я тогда подумал, что это наверняка буду я. Знаешь, даже не задумываясь отказался уже от всего и со всем попрощался. Когда шёл в ту церковь по его наводке — мол, там всё решится, — написал Артуру одно единственное «извини» и разъебал телефон, потому что даже не надеялся оттуда выбраться. Кому я нужен? Маме? Или, может быть, Артуру? Вот так я думал и каждый раз себе отвечал: никому. Даже самому себе не особо-то и нужен. Я не искал там ничего такого, на самом деле. Я догадывался, что там нет ничего, что приведёт к папе. Думал, она — призрак хозяйки этой церкви — просто в какой-то момент спустится ко мне и сожрёт с потрохами. Наверное, ни я, ни она не ожидали, что ты придёшь. А ты пришёл… и после этого всё будто бы поменялось. В то же время, не поменялось ничего. Я вернусь домой, и всё будет так же. Папа либо зассал со мной увидеться, либо на нём реально какое-то проклятье. И со всем этим мне разгребаться. Но я просто хочу жить. Жить, чтобы однажды всё это вспоминать, как страшный сон. И знать — именно ты разбудил меня, когда он снился мне. И услышав это, я понял о нём третью, самую, наверное, очевидную и в то же время совершенно сокрытую вещь. Он и впрямь был очарователен. Мейсон любил подолгу валяться в постели, давал мне слушать свою музыку и рассказывал совершенно невероятные истории. Он пил чай перед занятиями, после и вообще всегда. Темы для разговоров с ним не иссякали, даже если казалось, что мы обсудили абсолютно всё. Да и как-то Мейсу удавалось найти не только верные слова поддержки, когда я раскрывал ему сущность своих самых болезненных мыслей, но и пошутить так, чтобы мы оба надолго словили смешинку. Он знал то, о чём никогда не догадывался я — в любой области, даже гуманитарной. А ещё он всегда крайне внимательно слушал и запоминал всё, о чём я говорил. Запоминал он и песни, которые я наигрывал перед сном, чтобы в следующий раз подпеть. Получалось неумело. Но я шутил над его поставленной техникой лишь для того, чтобы не ляпнуть ненароком — его искренность, вовлеченность и внимание были для меня самой лучшей наградой. Конечно же, на разговор касаемо Генри у нас ушёл целый вечер и полночи. Я рассказал Мейсу всё, что успел узнать: и про его приход, и про их с Максом давнюю дружбу. И Мейсон поделился информацией тоже. Генри был сектантом. Да что уж Генри… До меня всё никак не доходило, но к этой секте имели отношение и Артур со Стефаном, и Макс. По словам Эдгара, Генри особо не распространяется о своих планах и действиях, но причина его ухода — пропавший младший брат. Что странно, Дитрих пропал примерно в то же время, когда случилась моя история с Розенбергом, но среди жертв его имени так и не нашлось. А Генри подозревал, что как-то они всё же могли пересечься. Теперь и занимался его поисками, сражённый каким-то лесным проклятьем, которое не даёт ему общаться ни с сыном, ни с кем-либо ещё отсюда. Очень прискорбная картина получалась… Но я видел по Мейсу: этого было мало. И этого точно не хватило бы, чтобы успокоить его. — Я сделаю вид, что ничего не было, — рассуждал он, намыливая тарелки. — Я сам его найду — найду и выскажу всё, что думаю. И едва ли бы получилось его отговорить… Между тем, мне практически ничего не снилось. Может быть, на меня так действовала подаренная Мейсоном фенечка — он сплёл её, сидя за моим столом, а потом сам же повязал мне на запястье. Какие-то сны после этого наклёвывались, но рассеивались, даже не успев оформиться в понятную картинку. Но, подозревал я, дело было больше в приятной усталости, с которой я ложился спать. Каждый день — новое впечатление. Каждый день состоял только из позитивных ощущений. Даже когда мы с Мейсоном спорили или препирались по бытовым вопросам, этот странный позитив не отступал. Вот я и спал, как убитый. Лишь бы проснуться скорее, лишь бы не потерять ни секунды такого драгоценного времени. Но будни всё равно пролетели слишком быстро. Мама каждый день спрашивала, как у нас дела и требовала фотоотчёт. Они с Максом уже потихоньку собирались назад, проводя всё время в сувенирных магазинах и рассуждая, какие магниты привезти домой. И радовало то, что мама немного оттаяла — даже спросила, какая безделушка понравится Мейсону. И так, наступили выходные. Последние два дня нашей затянувшейся ночёвки — Эдгар отписался, что уже в воскресенье Мейсону можно вернуться домой, но мы единогласно сошлись на понедельнике. В субботу Артур приехал. Свеженький, гладко выбритый и отчего-то до ужаса весёлый. — Стефану крест заказал! Вот так этим говнюкам! — позже поделился он причиной своей радости. — И деньги ещё остались, кстати. Артур вытряхнул рюкзак — видимо, на сдачу он решил купить различных снеков и напитков. А баночку некрепкого пива он для себя, очевидно, прихватил. Вместе с тем, он выполнил нашу с Мейсом просьбу и привез тонкую стопку писем на уже пожелтевшей бумаге. Мы расселись на полу в моей комнате, открыли питьё и приступили к расследованию. Я взял в руки самое первое, верхнее письмо. От влаги буквы немного расплылись, но текст был вполне читаемым. Я пробежался по нему взглядом, но сразу же в сердце как-то странно защемило. — Бедный Дитрих — писал личные письма, а мы их теперь будем читать, — хмыкнул я, стараясь смотреть куда угодно, но только не на бумажку. — Ничего страшного, — парировал Артур, отмахиваясь и делая краткий глоток. — Он был пиздецки вредным ребенком. Мейсон уточнил: — Ты его разве знал? — Да так, видел пару раз. Деловая, бля, колбаса. Он нянчил тебя, как мамка. — Чего? Я не помню. — Естественно, ты ж младенцем был… Читай, Дэм. И я всё-таки стал читать. Вслух. Скользя взглядом по аккуратному почерку, пытаясь уловить настроение и образ его хозяина. Впрочем, это было совсем не трудно. Грустный мальчик, слишком рано повзрослевший, нарисовался в моей голове. Безупречно выведенные буквы, каждая — словно по линейке выстроенная, ни единой ошибки. Я не был уверен, что в своём-то возрасте напишу письмо так складно. Дитрих был несчастным ребёнком. Вот что я понял с первых же строк. Невесомо выписывая буковки, будто стараясь скрыть всякую эмоцию, он умолял старшего брата не забывать о нём, любить его. «Будешь ли ты всё равно любить меня? Ты знаешь, о чём я», — писал он, оставляя нас, своих читателей, в неведении. Он много рассказывал о своей жизни. Как выяснилось (и подтвердилось Артуром), Дитрих жил в другом городе с тёткой. По всей видимости, та не была самым понимающим человеком. Она запрещала братьям общаться, а самого Дитриха и вовсе держала при себе, не пуская даже в школу. О причинах умалчивалось. В одном из писем мы зацепились за описание генриной фотографии. — Ты сам виноват, Генри! — читал я. — Мог бы хоть для фотографии убрать сигарету. Она очень долго рассматривала это твоё фото с одноклассниками. Я спрашивал, почему все одеты в чёрное и только один — в белое, но она до того разозлилась, что вообще хотела запретить нам переписываться… Что, блин? — не понял я и перечитал последнее предложение ещё раз — уже про себя. — Мальчишка в белом — Стефан, видать, — предположил Артур. — Это могла быть фотка из церковной школы. Все обязаны носить черные одежды, кроме… Глядя на нас напряжённо и как-то слишком крепко сжимая банку, Артур помолчал и выдал: — Долго объяснять, короче. Мы с Мейсоном переглянулись, как бы договариваясь о дальнейшем допросе с пристрастием, но пока что продолжили чтение. Следующее письмо было когда-то порвано, а потом склеено обратно скотчем. На нём был совсем другой почерк. И написано оно было тётей Дитриха и Генри, Анной: она просила Генри больше не писать брату. После этого их переписка прекратилась на целых пять месяцев. А дальше Дитрих писал, что все свои письма, так и не отправленные, находил в мусорке. Видимо, у них с тетей случилась ссора, и она отправила его в церковную школу-пансионат. «За некоторые усилия мне позволили писать тебе письма», — объяснялся Дитрих. О каких усилиях он толковал было неясно. — Мне говорят, я странный. Мне говорят, я несчастен и брошен Богом. Почему они так говорят? Может, ты знаешь, Генри? Я читал и словно бы проживал вместе с маленьким Дитрихом всю ту боль, что на него незаслуженно свалилась — сосало под ложечкой, руки чуть потряхивало. И казалось поначалу, что только брат способен спасти его из этого ужаса. Я был уверен, что так оно и случится — не зря же Арт упоминал, что после всех этих проблем Дитрих нянчил новорожденного племянника. Но нет. И в этом нас убедило следующее письмо, которое я зачитал в полной тишине: — Здравствуй, Генри. Пожалуйста, прежде чем принимать какие-то решения, прочти это письмо. Прочти его раз десять. Во-первых, меня никто не обижает. Ни тётя Анна, ни одноклассники, ни святые Отцы. Я в порядке. Обещаю. Во-вторых, просто помни обо мне. Этого достаточно. В-третьих, есть и хорошие новости. Если я хорошо закончу этот семестр, мне разрешат поехать к тебе на два дня. Мой духовник очень добр ко мне и входит в моё положение. Я буду очень стараться. А ты жди, ладно? И не отвечай мне. Меня наказали за твоё прошлое письмо. И были правы. — Я проморгался удивлённо и дочитал: — Дитрих… — Интересно, что такого он написал? — хмыкнул Мейсон, потирая пальцами подбородок. Опять его отец где-то накосячил, а ему предстояло ещё понять, где конкретно. Я попытался предположить: — Наверняка все его письма читали, прежде чем отдать самому Дитриху. Может быть, он был резок в словах? Мейс пожал плечами. Гадать тут можно было сколько угодно, ответа мы всё равно уже не узнаем. В доступе были только письма Дитриха, в которых очень многое утаивалось или умалчивалось. И Артур молчал, не комментируя. Но когда я поднял лист, чтобы взять следующее письмо, даже он не сдержался от удивленного «чего?». В стопке лежал клочок, вырванный из какой-то книги. И написано на нём было: «Генри, пожалуйста, перестань. Ты всё портишь». Всё тем же почерком, но отрывисто, размашисто и явно яростно. Я повертел листок с разных сторон — текст Дитриха буквально проделал в нём небольшие дырочки. Никаких разумных мыслей так и не возникло. Дальше Дитрих делился радостью — ему разрешили поехать к Генри без ведома тёти Анны. Видимо, так и случилась их встреча. Но и её подробности не суждено нам было узнать: братья не обсуждали это в письмах, а Артур отмахнулся, мол, ничего такого особого не было. Что-то мы упускали. Но всё ещё была надежда, что дальнейшее чтение даст какие-то подсказки. Впрочем, едва ли Дитриху было до конкретики — между датами в письмах были такие большие промежутки, что, казалось, он старался уместить в тексте всё самое важное. А всё вокруг будто бы было против общения двух братьев: и тётка, и теперь уже некие Святые Отцы. Но Дитрих не унывал и рассказывал с упоением, что учится играть на фортепиано и петь. А больше всего мы удивились, когда Дитрих упомянул в письме Стефана. — Мне приятно, что Стефан тоже обо мне вспоминает, — зачитал я ещё раз, выделяя каждое слово. — Они были близки? Артур вздохнул. Ну тут уж точно от ответов не отвертишься. — Да не особо. Стеф к нему никак не относился. Даже не помню, чтоб он о нём что-либо говорил. Не нравилась мне эта артурова скрытность. И судя по тому, какие многозначительные взгляды метал в меня Мейс, он это тоже подметил. Но пока не время его к стенке прижимать. Я продолжил читать. И, наконец, что-то Артура зацепило: когда я произнёс, что Дитрих теперь изучает немецкий языку и читает с учителем «Фауста» наедине, Арт протянул: — Так вот на каком языке они с Генри пиздели! Абракадабра какая-то. — Разве папа его тоже знал? — Ну говорил же — значит, знал, — ответил Артур. — Но у него получалось в разы хуже, чем у Ди. Мейсон аж напрягся, пытаясь что-то вспомнить. Но либо из памяти стерлись уже такие мелочи, либо он и впрямь никогда не замечал за отцом знаний немецкого: — Не помню. Вообще не помню. Он однозначно любил немцев читать, но не в оригинале. — Не думаю, что это важно, — рассудил я и потянулся за очередным письмом, но наткнулся лишь на клочок салфетки. И всё же, это была не простая салфетка. Растёкшимися чернилами было выведено простое: «Я люблю тебя, Генри». — Каждый раз с этого угараю. Видимо, у них в школе был дефицит бумаги, — усмехнулся Мейсон, поднимая из стопки следующее письмо и зачитывая его самостоятельно: — Эту мелодию я сыграю тебе по приезде. Да это ж буквально нотная тетрадь! — он показал оборотную сторону нам — и впрямь ноты. Бумажный дефицит, по всей видимости, закончился очень быстро. Мейсон захотел прочитать следующее письмо сам и, как оказалось, не просто так: — Любимый брат. — Он поморщился. — Твой мальчик уже родился? — Смешливо постучал себе по груди. — Если да, то расскажи, какое всё-таки имя вы ему дали. — Мейс гордо задрал нос: — Мейсон Ли, к вашим услугам, дорогой дядюшка. Мы с Артуром прыснули. Вот же… А Мейс продолжил читать: — Надеюсь, он похож на тебя. Лана красивая девушка, но ей далеко до тебя. Как и всем людям, живущим на этой планете. Пожалуйста, целуй его почаще и рассказывай обо мне. Неизвестно, когда ещё мы увидимся. А я так хочу, чтобы он любил меня. — И вдруг Мейсон замолчал, бросая на нас краткий взгляд. Дальше он читал, понизив чуть голос: - Генри, все те письма, которые я писал тебе в эти месяцы, прочитали и сожгли. Как и твои. Отец считает, ты плохой человек и еретик. Говорит, ты искушаешь меня. Мне не разрешают смотреть на птиц в саду — сразу же начинают ругать. За мной очень тщательно следят монахини. Отец сказал, что в следующий раз пожалуется тёте Анне. Поэтому, пожалуйста, пиши другим почерком. И твоим адресатом теперь будет некий Дэл. Ты ведь понял? Дэл — Дитрих, сын Элизы. Но об этом знаешь только ты. Я найду способы, чтобы получать твои письма. И всё равно, в каждом из них пиши мне о своём мальчике. Вдруг мне попадётся только одно? Не волнуйся обо мне. Это всего лишь очередное испытание. Дэл. Я завис, как неисправный компьютер. Ещё секунда — и выдал бы синий экран смерти. Сердце так быстро билось, что даже поплохело и задолбило в висках. Я переспросил, еле разлепляя сухие губы: — Дэл? — Ну да, так и написано, — Мейс повернул письмо ко мне, и я, даже не перепроверяя, рассеянно кивнул. — Что-то не так? — Потом, — буркнул я, чуть оттягивая воротник футболки от горла, в котором будто бы встал ком. Дэл. Тот самый Дэл, который убил Ровену — это Дитрих? — Когда я эти письма нашёл, это было сложено, как конверт. А в нём было другое. Сча. — Мейсон выудил нужное письмо из стопки и зачитал: — Генрих, прошу тебя больше мне не писать. Ты плохо влияешь на мою душу и низвергаешь её в ад. Покайся перед Богом и, быть может, однажды он сведёт наши дороги в одну снова. Прощай. С уважением, Дитрих. — Он убрал письмо в сторону и, разведя руками, проговорил: — Вот так вот. Всё. У меня не осталось сил думать. Только одна лишь мысль в голове перекрикивала всё то, что могло бы появиться после слов Мейсона: «Это Дитрих убил Ровену. Прямо перед носом у Эдгара и Генри. Это был он». И я совершенно не знал, что с этой информацией теперь делать. — О, снова дефицит! — усмехнулся тем временем Артур, хватаясь за клочок туалетной бумаги и зачитывая высоким голоском: — Я в порядке, брат. Не волнуйся обо мне. Дэл. — Он сложил бумажку в нашу стопку уже прочитанных писем. — Педант, бля. — Сейчас будет ещё кое-что, — продолжил Мейсон: — Здравствуй, Генрих. Тётя Анна тяжело больна. Я буду благодарен, если ты навестишь её. От неё совсем никаких вестей. С уважением, Дитрих. Вместе с этим письмом было вот это. Но я так и не понял, к чему это. Стараясь отвлечься, я взял бумагу из рук Мейса. Это была вырванная из апокрифической книги страница. Казалось, что не было смысла в том, чтобы отправлять её Генри, но было очевидно, что на этой странице спрятано какое-то послание. Я прошелся по всей странице взглядом, подсвечивая её фонариком телефона. И… Бинго. — Смотри, — я пододвинулся к Мейсону поближе. — Возле некоторых букв есть впадины от ногтей. Не замечал? Судя по его взгляду, не замечал. И не заметил бы, если бы я не указал ему на них. Артур тоже присоединился к нам, но был всё ещё закрыт и будто бы из вредности расхлябан. Но ничего. Мы с Мейсоном и вдвоём неплохо справлялись — нашли все подчеркнутые буковки и переписали их на отдельную бумажку. Некоторые из них были продавлены несколько раз, и мы учли это. Получилась полная бессмыслица: «о, и, м, у, е, э, д, й, п, л, ц, а, в, я». — Дважды «и», «л» и «е», — сверился Мейс. И сокращение его, Мейсона, имени, спрятанное в этом шифре, мы обнаружили, наверное, сразу же. С остальными словами пришлось покопаться. Комбинации могли быть какие угодно, но нам нужна была единственно верная — та, которую Дитрих имел в виду. И мы были настолько увлечены этим, что даже Артур присоединился. Уже стемнело, когда наконец получился сносный вариант, наиболее вероятный: — Поцелуй Мейса. Увидимся. Ну и очевидно: Дэл, — зачитал Артур. — Можно последнее письмо тоже я прочитаю? — Мы с Мейсоном, всё ещё раздумывающие над смыслом этого на первый взгляд простого послания, кивнули. — Звони мне по вторникам, средам и субботам. Её не бывает дома. Подписано так же шифровым именем. Наверное, он про тётку. Я простонал, аккуратно складывая письма в то положение, в котором они были изначально: — Ни черта непонятно. И как это должно было мне помочь? Мейсон пожал плечами. И не до меня ему теперь было. Он пододвинулся к Артуру поближе и, хитро улыбаясь, положил руку ему на колено. — А теперь ты колись. Но это же Арт… Как ни в чем не бывало, он преспокойно продолжил жевать чипсы. — А что колоться-то? — Стефан сказал, что Дэмиану нужен Дитрих. Единственный, кого мы можем об этом спросить — ты. — Я понятия не имею, как они могут быть связаны, — равнодушно ответил Артур. — В посёлках он до этого не был, в секте тоже… Ты же не сектант? — Нет, — хмыкнул я. — Ну вот тем более. А что касается Ди… Как бы так объяснить, чтобы проще. Короче, он был Третьей Птицей… ну или особенным ребёнком, который должен исполнять желания. Но это поколение Птиц оказалось самым бунтарским — Стефан выпилился, Дитрих пропал, одна только Сильвия за всех пашет. Такая, с классной жопой, помните, на похоронах? — Мы помотали головами. — Ну и пофигу. В общем, мать говорила, что такого никогда не было. Артур помолчал и продолжил: — Обещай, что не будешь брать в голову, — он взъерошил Мейсону волосы. — Не буду. — Брать в голову? — Обещать. Я усмехнулся, а Артур цокнул языком: — Ну и дурик ты мелкий. Я тогда ни черта не скажу. — Артур ещё немного поиграл с нами в самого загадочного человека на свете и всё же разговорился: — Ну ладно! В общем… странная ситуация произошла. Перед самовыпилом Стефана Генри приходил к нам. И угрожал, что если Стефан не сделает что-то, то… Короче, понятия не имею, о чём они тогда разговаривали. Но Генри, кажется, говорил, что это честный обмен или типа того. Но Стеф не стал бы Дитриха обижать. Он, конечно, тот ещё говнюк был, но не до такой степени. В любом случае, после этого сначала потерялся Ди, а потом и Генри. Чего, блин? — Почему я узнаю об этом только сейчас? — фыркнул Мейсон, мягко ударяя Артура по плечу. — То есть, ты всё это время молчал, что был в секте, что мой батя тоже в ней был и ещё о таком смолчал. Что ещё ты скрываешь? — Да больше вроде ничего. — На том спасибо. Придурок. — Для твоего блага старался вообще-то. Мейсон выдохнул, выпуская пар. Артур протянул ему чипсинку, но Мейс не собирался так быстро сдаваться и показательно отвернулся. Я спросил: — Арт, как ты думаешь, зачем Стефан хочет, чтобы я нашёл Дитриха? — Стефан был таким шизанутым на голову, что мог по приколу такое вбросить. С хуя ли он вообще тебе снится? — А он откуда знает? Это твой брат приколами разбрасывается, а нам теперь сидеть и гадать, — вступился Мейсон. Я глубоко задумался. Артур явно что-то недоговаривал и едва ли за какие-либо коврижки разговорится. Он был слишком болтливым порой, но, когда дело касалось каких-то секретов, как оказалось, умел держать язык за зубами. И всё же, решение уже было принято: когда Мейс вернется домой, я поговорю обо всём этом с Эдгаром. Может быть, именно он расскажет больше. Разговор у нас троих больше не клеился. Мы немного позависали, посмотрели какой-то дурацкий фильм и разошлись: Артур уехал, Мейс остался в комнате, а я лёг спать. Лёг, предварительно развязав фенечку. Если дело всё-таки в ней, то… Стефан снова приснился мне. Всё та же река. Всё то же небо — серое, совсем не дружелюбное. А Стефан, обнимая себя за плечи, молча смотрел в небо. И ни одной птицы… — Давно не виделись, — повернулся он ко мне, улыбаясь. — Нашёл Дитриха? — Нет… Зачитался его письмами к Генри. Стефан скривился, но продолжил улыбаться. Он подошёл ближе и уставился на меня сверху-вниз. — Нехорошо читать чужие письма — это тебе не эпистолярий, — пожурил мягко. — Другого выхода не было. — Ладно уж. И что думаешь о нём? Я поёжился от холода. Или мурашки побежали по спине оттого, что я снова вспомнил?.. — Думаю, он был очень одинок, — ответил я. — Так тянулся к Генри, а теперь… тот не может найти его. Но не это важно. Он ведь и есть тот самый Дэл, который убил девушку? В ответ — лишь всё та же дежурная улыбка и приподнятые плечи. Артур говорил, что Стефан на приколе, так что я и впрямь погорячился, задавая ему такие вопросы. И всё же эта его жеманная игривость могла сойти за ответ. Скорее всего, я был прав. — Знаешь, Дэмиан, Генри на самом деле не Дитриха ищет, а самого себя. Он привык находить себя в других. — Думаешь? — Знаю. Это же Генри. Я присел на камень, и Стефан умостился рядышком, соприкасаясь со мной ледяными коленями. И только теперь я заметил: в этом сне я был ребёнком. — Зачем мне искать Дитриха? — потерянно обронил я. — Это ведь его сон? — А сам как думаешь? — Не знаю. Есть ли смысл в этом копаться вообще? Мне было так хорошо последние дни. Я ни о чём не думал. Я просто… был. Жил. Наслаждался. И было так легко. — Как знать, — пожал плечами Стефан. — Но тебе не стоит ждать от меня советов. Я всего лишь призрак, застрявший в сновидениях. А при жизни был той ещё дрянью… Я вздохнул. — Но одно тебе могу сказать точно. Не нужно доверять этому Эдгару. Он совсем не тот, кем пытается казаться. Расскажешь ему про Дитриха — и в опасности будут все, в том числе и Мейсон. Его слова могли бы напугать меня… Могли бы. Если бы только не одно «но». — Откуда ты знаешь? Разве ты когда-то с ним виделся? Но Стефан лишь рассмеялся в ответ. И этот его смех будто бы вытолкнул меня из сна. Вытолкнул с такой силой, что я подскочил на кровати и закричал от какого-то странного, совершенно иррационального ужаса.