Никогда не была ошибкой

Дни тянулись спокойно и однотонно, и ничто не нарушало заведенный издревле порядок, установленный самой осенью. Мелкий дождик моросил каждое утро, а под вечер у подъезда собирались мелкие и блестящие, как зеркальные блюдца, лужи. Листья падали, возвращая кленам и тополям их первозданный вид. Октябрьский ливень смыл всю зеленость с их гордых и пышных крон, и лесок за чертой города тоскливо глядел издали чернеющими вершинами, на прощание лету роняя последнюю бахрому пестрого наряда. На выходных, вместо привычного и долгожданного отдыха, я сел проверять работы, и провозился с ними до самого вечера. Чтобы было повеселее, я устроил что-то вроде соревнования на аккуратность почерка, раскладывая раскрытые тетради в порядке от самого безобразного до больше всего подходящего под определение «каллиграфии». Большаков с Барановым выбыли из игры еще до начала проверки, и я вывел им обоим двойки. Несомненным лидером с конца оказался Астапов, у которого в тетради было всего пять страниц, и те он умудрился заляпать чернилами протекшей ручки. – Не кроссворд, а фильм ужасов – подписал я красным в углу страницы. Большинство работ выглядели неплохо, но были оформлены так посредственно, что я, скрепя сердце, поспешил выставить всем «отлично» и, пока не передумал, отложил их в сторону. Самыми прилежными, как ожидалось, оказались Кудрявцева, Скворцов, Сафронов, Цветкова и Белых. – Любо дорого смотреть, – подписал я всем пятерым и закрыл тетради. В воскресенье мне позвонил Игорь Петрович и предложил посидеть на озере, а, если повезет, и поймать что-нибудь. Но я ничего не смыслил в рыбалке и не простил бы себе этого позорного разоблачения, и поэтому был вынужден отказать. – А вы, Валентин Александрович, чем на выходных занимаетесь? – поинтересовался он, неприятно удивленный отказом, – Тоже тетрадки проверяете? – Да… А как вы поняли? – даже насторожился я. – Так у нас половина факультета так. Как-то раз я позвал Виктора Сергеевича, так, вы знаете, он на меня посмотрел, как на сумасшедшего. С тех пор я даже не заикался. – Да, – понимающе кивнул я, – Виктора Сергеевича я лично знал: он у нас одно время преподавал лексикологию. – Надо же, надо же, – раздалось удивленное причитание на другом конце провода, – Сам Попов? Ну ничего себе! А вы, Валентин Александрович, везунчик, оказывается. – Что вы, – отмахнулся я, – Вам больше повезло: вы ведь с ним вместе работали. – Не-ет, – разочаровано протянул филолог, – Я с ним практически не пересекался. Он у нас очень уважаемый лектор был, а я так… Не гожусь и в подметки. – А вы давно работаете? – Не скажу, но и немало. Вот, как к нам Лариса пришла, так и я за ней следом. – Пять лет назад, значит, – посчитал я и нахмурился, – Вы профессор? – Профессором у нас только Попов был. – Значит, доцент? – Доцент. Тоже бывший аспирант, как и вы, Валентин Александрович. – Понятно, – кивнул я, а чуть погодя, спросил: – А вы каждую неделю на рыбалку ходите? – До ноября только, а потом вся рыба в низы уходит, и сетью не выцепишь. – Гм-м, – с сомнением согласился я. И, будто прочитав мои мысли, Петрович вдруг сменил тему. – А вы, Виктор Александрович, случаем не выпиваете по выходным? – Выпиваю, – честно признался я, – Правда редко. И никогда в будние дни. Неприятная мысль о Ларисе вдруг закралась в голову и я поморщился. – Не хотите с нами сегодня? – тем же тоном, что на днях был у декана, предложил он, и меня снова охватило холодное липкое возмущение. – Благодарю покорно, Игорь Петрович. – Что ж вы так, Валентин Александрович? Молодой такой, а по стаканчику пропустить не хотите? Эх, молодежь… Я покраснел и выпрямился в кресле. – Ну, если вдруг передумаете, позвоните мне. Кроме Ларисы будут еще Сережа и Света. Имена показались мне знакомыми, но едва ли я мог понять, о ком шла речь. – Сергей – это наш ассистент, зеленый совсем мальчишка, даже младше вас, а Светлана Владимировна – тоже доцент, но не с нашей кафедры, – пояснил Петрович. – Вот тебе и образцовые старшие. Пример для подражания, – слова заведующей кружились у меня в голове, как заевшая в магнитофоне пластинка, – Вот тебе и ответ на мой вопрос на совещании. Что уж о студентах говорить, когда сами преподаватели позволяют себе подобное…? Я припомнил последний раз, когда сам был в баре, и меня стала мучить совесть. – К сожалению, Игорь Петрович, я решил с этим завязать. – То есть как, совсем? Я мог слышать, как помрачнел мой собеседник после этого неожиданного заявления. – Совсем. Не могу позволить себе такую роскошь, как клеймо пьющего. Тем более, в таком уважаемом университете. – Вы какой-то странный, Валентин Александрович. То одно, то другое говорите. Вы решите уж, – почти обиженно выдал филолог, – Мы же с вами как взрослые люди разговариваем, а вы мне начинаете мораль читать. – Извините, – я привстал, выглядывая в окно, – Не могу говорить сейчас. Это срочно. – Что? Э… Валент-… Я повесил трубку. За окном было все так же тихо, как прежде, но я остро чувствовал необходимость прервать этот разговор. Что-то в нем задело меня, начало царапать под ребрами, и я не смог, попросту не смог бы сейчас возразить ему. Если подумать, то влияние совести для меня всегда было слишком большим, давящим, делавшим каждое действие шагом, последствия которого лежали на незримых весах, и каждый раз, когда чаша беспринципности перевешивала, я ощущал это, словно удар под дых. Чуть позже, выйдя на балкон, я заметил внизу Лилию Васильевну, которая, держа за поводок своего шпица, о чем-то спорила с соседкой сверху. – Нет, это вы всю квартиру залили мне, и не отнекивайтесь, – ветер донес до меня обрывки ее слов, – В прошлом году уже было такое!... – И вот опять, – вздыхая, я стряхнул пепел, и он рассеялся, не долетая до перекладины, – Раз за разом одно и то же. Соседка раздраженно махнула рукой и с покрасневшим лицом зашла в подъезд. – Я напишу на вас заявление в полицию за клевету, – пригрозила она, хлопая дверью. – Лилия Васильевна, – окликнул я растерявшуюся старушка, – Да вы не переживайте так. Вы и сами можете написать. У вас более весомые аргументы. Лилия Васильевна обернулась, не сразу догадываясь, куда смотреть, но, заметив меня, улыбнулась всем своим беззубым ртом и, как могла громко, прокричала: – Ишь ты, куда забрался! Высоковато, Валентин Александрович! – Еще бы, – усмехнулся я, – Почти вершина Эвереста. – Эге! Для Эвереста маловато будет. – Что у вас там случилось? Опять кухню залило? – Да… Вот уже третий раз. Ума не приложу, что у них там творится. – А хотите я сам заявление напишу? Вам меньше проблем будет. Старушка призадумалась, дергая за поводок Чарли, который, тем временем, уже успел забраться в палисадник и энергично грыз что-то под кустом. – Да я уже писала… Что они сделают? Сказали, аварийная ситуация, непредвиденные обстоятельства. А что мне ущерб, им дела нет. – Дайте мне парочку деньков, я разберусь, – пообещал я и положил сигарету в пепельницу, – У вас Чарли сбежать пытается! Проворно, словно мышь, шпиц юркнул под ворота, отделявшие тротуар от внутреннего двора дома, и оглушительно залаял. – Какая муха тебя укусила, Чарли! Бросаясь вслед за ним, старушка на ходу крикнула что-то, предназначавшееся, по всей видимости, мне, но я не уловил смысл сказанного: порыв ветра донес до меня только отрывок фразы. – Буду очень признательна, Валентин Александрович…! С утра я проснулся таким разбитым, будто всю ночь колол в шахте уголь или пил до рассвета, позабыв разговор с Петровичем. Погода за окном стояла промозглая и ветренная. Ветви деревьев, как соломинки, гнулись под резкими безжалостными порывами. Небо висело низко рваными клочьями над самыми краями крыш, и мне казалось, будто еще немного и оно, как осенний лист, опало бы на землю, осыпав ее фонтаном блестящих брызг. Я сложил в портфель тетради, поправил перед зеркалом галстук и вышел на улицу. Будто зимой, октябрьский воздух резал щеки, пробирался за воротник и холодными следами расползался по коже. В легком пальто и без зонта я весь продрог и едва добрался до института. На пороге мне встретилась заведующая кафедрой, и не успел я даже войти, как она сунула мне в руки пятничную анкету. – Валентин Александрович, вы что же, куратора заполнить попросили, а сами подпись не поставили. И не стыдно вам? – Простите, вы о чем?… – начал я, не совсем понимая, в чем дело. – Я о том самом бланке, который я должна была отдать ректору еще два дня назад. Будьте добры, распишитесь сейчас. Как провинившийся школьник, втянув голову в плечи, я приложил бумажку к стене и криво нацарапал в нижней строке свои инициалы. – И, будьте добры, в следующий раз заполняйте внимательнее, – строго прибавила заведующая, оставляя меня один на один с чувством крайнего замешательства. – Ну и дела… Как же я мог забыть? Нет, это глупости. Я точно помню, что тогда… – Ой, извините, Валентин Александрович… Я поднял глаза и увидел Риту, которая, убегая от кого-то, при виде меня, однако, быстро шмыгнувшего в толпу, чуть не столкнулась со мной посреди коридора. – Маргарита? – Да, простите… Я просто… – Что-то случилось? – обеспокоенно спросил я, и в ту же секунду поймал на себе взгляд Астапова, который, улыбаясь во все тридцать два зуба, стоял у стены. – Кирилл. А ну-ка, подойди сюда. – Сейчас, только шнурки поглажу, – хамоватым тоном отозвался Астапов, – Вы что, Валентин Александрович, совсем спятили, а? Рита вдруг обернулась в его сторону и, не дожидаясь моей реакции, осадила его: – Замолчи, Астапов. Твоего мнения не спрашивали. Ты сам во всем виноват! Вокруг нас троих стала собираться толпа, и, боясь, как бы эта сцена не попала на глаза кому-нибудь из завучей или преподавателей, я развернулся и пошел в сторону кабинета. Тут же откуда ни возьмись нарисовалась староста, а затем и вся остальная, печально известная на весь университет, АЯ-1. – Так, – начал я, бросая портфель на стол, – Кто хочет мне объяснить, что происходит? Астапов, еще одна подобная выходка, и тебя отчислят. – Неправда, Виктор Александрович. Вы же сами знаете, что его не отчислят. Он не бюджетник, и потом, у него все в порядке с посещаемостью. – Большаков! – оборвал его Сафронов, – Как не стыдно тебе. Еще и с именем ошибся. – Вот именно, – откашлялся я, – Прежде, чем хамить, сначала запомните, к кому обращаетесь. – К профессору кислых щей, – по рядам прошелся насмешливый шепот. – Тишина в аудитории! – я хлопнул рукой по столу, – Мы чем здесь занимаемся: учебой или выяснением отношений? Все резко замолчали, и я заметил, как потупила взгляд Цветкова на последнем ряду. – С вами двумя я разберусь потом, а сейчас несколько слов о прошлой паре. Я проверил ваши тетради. У всех пятерки, кроме особо отличившейся троицы. Лера, раздай, пожалуйста. Кудрявцева, сидевшая за первой партой, поднялась и взяла со стола стопку тетрадей. – Так, – я выждал с минуту, пока шум улегся, – Записываем тему… – А это еще что?! – взвизгнул Астапов, и только тогда я вспомнил, какие подписи оставил в углу страниц. – Как поработал, то и заслужил, – пояснил я, – Кто аккуратно сделал, у того совсем другое написано. Леша, что у тебя? – Любо дорого смотреть, – тихо прочитал застенчивый Скворцов. – Ха! – грубо усмехнулся Астапов, – Какая гадость. Все загалдели, в мой адрес вновь посыпались колкие комментарии, а Баранов с задней парты крикнул на всю аудиторию: – Вот же козел! – Представим, – обратился я к нему, – Что это было адресовано твоему товарищу с первой парты. Кирилл покраснел и свернул глазами. Иванов что-то прошептал ему на ухо и они оба переглянулись. – Итак, записываем тему, – игнорируя шум, я повысил голос, – Разделы лингвистики и их характеристика. Сейчас будем чертить таблицу. Первая графа: раздел, далее – краткое описание, затем – примеры. Открываем учебник на пятой странице. – Валентин Александрович, а у меня Демидов учебник отобрал, – заныла Лиза. – Отдай учебник, – в приказном тоне обратился к нему Сафронов, и без лишних слов врезал Сашке. – Мы не начнем пару, пока все не замолчат, – я был на грани, но еще держался, – Лиза, начни читать, пожалуйста. – Фонетика – это раздел языкознания, изучающий звуки языка, их акустические и артикуляционные свойства… – Господи, – закрыв лицо руками, я сидел за столом неподвижно, как намертво приклеенная к своему постаменту статуя, – Я так с ума сойду… Это просто невозможно. Пара закончилась и, довольная собой, разбойничья шайка в лице Кирилла и компании, дружной толпой высыпала в коридор. – Все сдали тетради? – спросил я Машу, которая вместе с Ритой, выходила позднее всех, – Я надеюсь, последние парты тоже записывали что-нибудь? Рита кивнула. – У них были тетради сегодня, я видела. – Надо же, – удивился я, – Спасибо, девочки, что помогаете мне усмирять их. – Да пустяки. Они и сами нам ужасно надоели. Каждый раз докладные из-за них на всю группу. А вина все равно на мне. Маша вздохнула, и обе девушки направились к выходу. Я хотел что-то еще спросить у них, но забыл, и дверь захлопнулась прямо у меня перед носом. – Сейчас окно, – мысленно прикинул я, – А всего три пары. Значит, до половины пятого. Перспектива звучала удручающе, и чтобы занять себя хоть чем-то и отвлечься от грустных мыслей, я взял стопку тетрадей и принялся въедливо их проверять, вчитываясь в каждую букву. – Так, Синицын ничего не слушал. Опять, значит, спал. А вот Наумова молодец, старалась… Мало помалу, стопка худела, пока я наконец не добрался до тетрадей Цветковой и Макаровой. Фамилию второй я до этого видел только в списке, поэтому не был удивлен тому, насколько невнимательно и небрежно была выполнена работа. – Прогуливала, скорее всего, – я пробежал глазами по столбцу с фамилиями, – Так и есть. Три пропуска без уважительной причины. Оставалась последняя тетрадь и целых полчаса до пары. Я открыл ее и начал медленно читать, и чем дольше читал, тем круглее становились у меня глаза и тем ярче горели щеки. До такого мог додуматься только один человек во всем вузе или, если хотите, в городе и стране. На разлинованной в клетку странице, подражая почерку Цветковой, кто-то мелко подписал мое имя, приукрасив его несколькими нецензурными выражениями. Сотворивший сие явно старался – он не только отлично скопировал почерк Риты, но и не поленился заполнить страницу до конца, а внизу пририсовать уродливого человечка с сигаретой в зубах и очками на пол лица. Я побледнел и со вздохом опустился на стол. Снова идти к заведующей? Но был ли в этом смысл? Разве не она первая сказала: «мы ничего не можем сделать»? Более того, после утреннего эпизода в коридоре, я окончательно усвоил здешнюю негласную истину: молчи, иначе будет хуже. Вот уж не думал я, что попаду в такую западню, но сидеть, повесив нос, тоже не было вариантом. Мне отчаянно хотелось высказаться, излить кому-нибудь, что творилось в меня на душе. Я вышел из аудитории. Перерыв еще не закончился, и в коридоре толпились студенты. Кирилла нигде не было видно и, как бы ни старался, я никак не мог выцепить его взглядом среди множества одинаковых коротко стриженых голов. – Маргарита, – подозвал я, – На пару слов. Девушка обернулась. – Что такое, Валентин Александрович? – Мне… нужно спросить кое-что, это на минутку. Послушай, ты видела эти каракули? – спросил я, входя в кабинет и направляясь к столу, чтобы взять ее тетрадь. Рита взглянула на карикатуру. Вдруг ее бледное лицо вспыхнуло и зарделось болезненным румянцем. – Что это? – прошептала она, подходя ближе. Я пожал плечами и закрыл безобразный разворот. – Валентин Александрович… – тихо, но твердо проговорила она, – Так ведь нельзя, это… Это ведь нарушение устава. Я кивал, поддерживая каждое ее слово, и все больше мрачнел. – Скажи, ты знаешь, чьих это рук дело? – Это Кирилл, – ответила она после некоторого раздумья, – Он просил у меня списать на прошлой неделе. Но я не видела… Мне показалось, что, произнося это, она готова была расплакаться и поспешил смягчиться. – Ты, главное, не переживай. Тетрадь твоя, конечно, но зато почерк не твой, рисунок не твой… Мы все уладим. Девушка заморгала часто и развернулась к двери, не глядя на меня. Мне вдруг стало неловко, и до боли обидно. За себя, за нее и за всех в группе, кто вел себя порядочно и никогда не пытался мне насолить… – Ты плачешь? – испуганно спросил я, стараясь заглянуть в ее, подернутые пеленой, широко раскрытые глаза, – Ну, ты чего, Маргарита? – Нет, я… не плачу, – с трудом выдавила она сквозь слезы, которые уже катились по щекам, – Не обращайте… внимание. – Подожди, подожди, – я жестом остановил ее у двери, – Все в порядке? Я не задел тебя? – Нет, что вы… Вы не при чем. Это все… К-ки… – Кирилл, да… Тот еще негодяй, – поддержал я, всеми клетками тела ощущая острое желание ретироваться. Но, как старший и ответственный, не мог уйти, не выяснив, в чем дело. – Валентин… Александрович, – все так же всхлипывая, продолжала девушка, – Просто понимаете… – Я понимаю, все понимаю, – как заклинание, повторял я, в надежде, что хотя бы это ее успокоит, – Что угодно, Рита. Любая причина, я все пойму. – Все так говорят… В-вы тоже… А на деле… – На деле, я считаю, что Астапов заслуживает того, чтобы его поколотили хорошенько за все то, что он здесь сотворяет, – откровенно признался я, – И если бы не мой статус, а бы сам это сделал. – Нет, нет… – Цветкова отчаянно замотала головой, вытирая слезы, – Я не об этом… – Давай ты сначала успокоишься, а потом объяснишь, хорошо? – я протянул ей платочек и, вздохнув, сел за стол. Прошло минуты три прежде, чем она наконец смогла сказать хоть что-то вразумительное. – Этот рисунок… Он такой ужасный. Разве можно так? – Рисовать? Отчего же нельзя? – я взглянул на кривого большеголового очкарика, – У меня бы тоже вряд ли что-то лучше этого вышло. Вопрос только зачем рисовать и где. – И вам ни капельки не обидно? – Обидно, почему же. Просто я понимаю, что… – я хотел сказать «слезами горю не поможешь», но вовремя осекся, – Что ответственность за вас и ваше поведение лежит на мне, в том числе. И если я буду расстраиваться каждый раз, когда кто-нибудь делает подлость, мне не хватит сил на все остальное. – А остальное, это что? – осторожно спросила она, вытирая раскрасневшийся нос платком. – Преподавание, заполнение ведомостей, другие дела… Даже рядовых и новых преподавателей, Маргарита, работой выше крыши нагружают. Девушка встала из-за парты и, взяв свои вещи, подошла к моему столу. – Простите. Что-то не так со мной сегодня. Я не должна была плакать, – сказала она, исподлобья заглядывая мне в лицо, – Я надеюсь, что не причинила вам неудобства. Простите еще раз… – Нет, что ты, все хорошо. Ничего страшного, если вдруг… происходит такое, – как мог, я старался поддерживать дружелюбный тон, но на душе у меня скребли кошки, – Постарайся не думать об этом, как о своей вине, хорошо? Всякое случается. – Я… понимаю. На ее лице отобразились признаки внутренней борьбы, какого-то невысказанного чувства. Губы дрожали, щеки были почти, как мел. – Валентин Александрович, понимаете, я… У меня все это время тоже было кое-что, что я хотела передать вам. И… мне так жаль, что кто-то уже опередил меня, – она надолго замолчала, сглатывая подступивший к горлу слезы, – В общем, это… Вот! Мгновение, и у меня в руках оказался небольшой, ровно обрезанный по всем четырем краям лист, в центре которого черным карандашом был аккуратно, будто каждую линию выводили часами, нарисован портрет молодого человека в очках и пиджаке с волнистыми, спадающими на лоб темными волосами. Я едва не потерял дар речи и долго, не мигая, вглядывался в рисунок. Это был мой портрет, и ничто не смогло бы заставить меня усомниться в этом. – Это… очень красиво. У тебя просто талант, – сказал я наконец, боясь пошевелиться, даже одну секунду взглянуть ей в глаза, – Мне очень приятно. – Можете… себе оставить, – запинаясь, пробормотала девушка и закрыла лицо руками, – Пусть это будет подарок. – Спасибо, – я нерешительно приподнялся из-за стола, – Это все, что ты хотела сказать? – Д-да. Простите… – Не стоит извиниться… В дверь постучали, и я молниеносным движением сдвинул первую попавшуюся под руку тетрадь, чтобы она закрыла рисунок. – Войдите. – Валентин… – Виктория Алексеевна остановилась на пороге, – Что у вас тут происходит? Цветкова, почему не на семинаре? – Ей стало плохо, – выкрутился я, – Я просто оказался рядом и решил помочь. – Просто оказались? – усомнилась заведующая и выжидающе замолчала, – Впрочем, это неважно. Мне сообщили, что во время занятий в вашей аудитории всегда так шумно, что это мешает всем. Валентин Александрович, я настоятельно прошу вас приложить все усилия по удержанию этих оболтусов в узде. – Я понял, – смиренно согласился я. Заведующая пристально посмотрела на Риту, сняла очки и, кивая в сторону двери, сказала, как бы рассуждая вслух: – Рита, это очень хорошо, что ты здесь. Мне как раз нужно было передать тебе информацию насчет концерта в честь посвящения первых курсов. Он будет в следующую субботу, но им нужно подготовиться… Нужно обсудить некоторые организационные моменты. Зайдешь ко мне после пар? – Зайду, – кивнула девушка, следуя за ней до двери, – А сейчас я еще успеваю на фонетику. – Да, всего пятнадцать минут прошло с начала пары, – заметил я, бросив взгляд на часы. Выходя, Рита не обернулась на меня, но я успел заметить, как плотно были сжаты ее губы, как низко была опущена голова и как она вздохнула, на миг сбавляя шаг, но так и не находя в себе смелости оглянуться. Я вернулся на место, сдвинул тетрадь и встретившись глазами с тем очаровательным собой, что глядел на меня с рисунка, снова закрыл лицо ладонями, опершись локтями о стол.