Никогда не была ошибкой

– Доброе утро, – проходя на следующий день мимо толпившихся у двери в зал второкурсников, поздоровался я. – Здравствуйте, – хором загалдели все, и только Рита Цветкова ничего не ответила. С той секунды, как я увидел тот рисунок, она стала, кажется, избегать меня. Я изредка поглядывал на нее, замечая, как она пряталась за спинами и перестала отвечать на парах. Мне было странно видеть ее. Я сделал несколько попыток заговорить один на один, но ничего не вышло, потому что как только я находил ее где-нибудь коридоре, на горизонте появлялась грозная фигура Астапова или мелькала рыжая голова Маши Белых. Я так боялся сплетен, что на какое-то время закрылся, чтобы ненароком, вскользь, не проболтаться кому-нибудь из преподавателей. Слухи, однако, расползались так быстро, что в четверг, когда вся орда из АЯ-1 собралась на лекцию, Иванов без зазрения совести заявил: – А Ритка-то наша у профессора в кабинете сидела вместо фонетики. Я скользнул взглядом по рядам, и у своему изумлению обнаружил, что последняя парта среднего ряда была пуста. Славка тоже обернулся, чтобы посмотреть на реакцию Риты, но не обнаружив предмет насмешки, разочарованно скривил рот. Остальные, однако, были уже на взводе. – Кто сказал? – вскакивая с места, восторженно полюбопытствовал Баранов, – Ты сам видел? – Нет, это я видел, – важно объявил Астапов, – Я вышел в коридор, ну, а там она с этой… Как ее? – Заведующей, – подсказал Славка. – Да, с ней. Они выходили из его аудитории. – А профессор что? – Ну, он там за столом сидел. Гвалт в, и без того нестройных рядах, поднялся с новой силой. – Так, – вмешался я, – Астапов и Иванов, двойки за сегодняшнее занятие, даже без обсуждений. Сафронов, подойди, пожалуйста, ко мне. Раздай тетради. Подожди, только вот эту оставь, – я отодвинул в сторону тетрадь Цветовой, – Ну что, насплетничались? А теперь позвольте мне объяснить, как все было на самом деле. – Да что тут объяснять… Я же так и знал, что тем и закончится, – проворчал Кирилл, оборачиваясь к соседям сзади. – Персонально для тебя, Астапов… – повторил я строже. – Да, я слушаю. – Рите стало плохо, и она ненадолго осталась у меня в кабинете посидеть за партой. У нее голова кружилась, и я не мог позволить ей идти одной, – не краснея, врал я, чтобы спасти положение, и хотя в тот день не произошло ничего предосудительного, меня не покидало чувство, будто я заступил за линию, за которую не имел права заступать. – Врете вы все! – влез Демидов, прятавшийся за спиной Ленки Боровиковой, – У нас потом физкультура была, и Цветкова там очень даже неплохо бегала. Даже на пять норматив сдала. Я опешил и растерялся. Этим воспользовался Большаков, по бандитской физиономии которого, читалось написанное красным желание реванша за историю с мышью. – Да вы что, профессор, не стоит утруждаться над оправданиями, мы вас не осуждаем, – с дьявольской ухмылкой заявил он. Староста и ее заместитель одновременно шикнули на него и его соседа Баранова, уже собиравшегося добавить комментарий к этому выпаду. – В коридор, – с белым, как полотно, лицом я отправил хама за дверь. Все притихли. – Хорошо. Теперь начинаем пару. Кто напомнит, сколько разделов лингвистики мы проходили на прошлой лекции?... Я был так раздосадован, что не мог ни секунды больше находиться в аудитории и сразу после пары спустился к ректору. – Игорь Борисович, – объявил я с порога, – Про меня распускают отвратительные грязные слухи. – Что? – отрывая сощуренные глаза от стопки лежавших перед собой бланков, ректор удивленно посмотрел на меня, – Можно подробнее, Валентин Александрович? Его спокойный деловой вид в миг остудил мой пыл, и я сел в кресло. – Так что у вас? АЯ-1 снова безобразничает? – Безобразничает – это еще слабо сказано, – я вздохнул, – Полюбуйтесь только. Я показал разворот тетради, изрисованный и исписанный гадостями в мой адрес и вполне честно, упустив лишь момент с портретом, рассказал все, как было. – Гм, – промычал Игорь Борисович, – Очень интересно. Вы, Валентин Александрович, первый, с кем такое случается. Даже в прошлом году они так не вели себя. – Ну еще бы, – не удивился я, – Тогда у них был Попов. А такого, как он, даже уголовники бы зауважали. – Может быть, вы и правы, – уклончиво ответил ректор и самодовольно, будто это было сказано в его адрес, покачал головой. – И что вы предлагаете делать с этими… уголовниками? – чуть погодя спросил он, – Кого отчислим и на каком основании? – Зачем отчислять… – вспоминая его слова о посещаемости, нерешительно возразил я, – Может, лучше… Заменить им преподавателя? – Понимаете, какое тут дело, – закашлялся ректор, – Я вам говорил уже, что у нас некому проводить лингвистику? – Говорили. – Так вот, времени прошло всего ничего, где-то около трех недель. Вы считаете, что-нибудь поменялось за это время? – Подождите, Игорь Борисович, а как же филолог с моей кафедры? Разве он не мог бы вести хотя бы у одной группы, в качестве исключения? – Э-э, – ректор махнул рукой, – Про этого товарища вы мне, Валентин Александрович, лучше даже не начинайте. Он у меня на честном слове работает. Я не совсем понял, о чем он, однако, возражать не стал. – И что мне тогда делать? – Смените методы. Посоветуйтесь, наконец, с Татьяной Викторовной. Она методист у нас, преподает на всех курсах английский. У нее они, не поверите, по струнке ходят. – Как же, как же, будут они ходить, – усомнился я про себя и поднялся с места, – Перерыв заканчивается. Спасибо, Игорь Борисович, за совет. – Не стоит благодарности, – ректор надел очки и снова углубился в свои бумаги, – Кабинет методиста налево за углом. Но в кабинет методиста я не пошел. Настроение у меня было скверное. Никогда еще никто не обходился со мной так, как эти с виду, казалось бы, спокойные и сознательные ребята. Я был старше, опытнее и всю жизнь посвятил тому, чтобы учиться учить других. И чем это кончилось? Конечно, можно было бы справедливо отметить, что это была лишь одна отбившаяся от рук группа, но ведь если бы я знал как, то смог бы усмирить и их. Но я не знал, и это отравляло мое мнение о себе, как о человеке, преподавателе и участнике образовательного процесса. Я зашел в столовую и сел за пустой столик. Это место было одним из лучших во всем университете на случай, если нужно было собраться с мыслями. Обеденный перерыв был длинным, но я надеялся, что никто за это время не побеспокоит меня. Я думал о Рите и о том, что мог значить рисунок, который она так несмело, но все же вручила мне. Какое чувство двигало ей, когда она выводила все эти линии? И зачем? Неужели она правда надеялась когда-нибудь отдать его мне? – Валентин Александрович, – чей-то голос оторвал меня от тяжелых мыслей, и я поднял глаза. Это была Виктория Алексеевна. До меня медленно начало доходить осознание того, что из всех коллег, я чаще всего общался именно с ней, но разговоры эти были отнюдь не самого приятного характера. – Здравствуйте еще раз, – учтиво кивнул я, выпрямляясь и приводя волосы в надлежащий вид. – Я к вам насчет куратора вторых курсов. Я просила ее передать мне списки участников концерта... Посвящение первокурсников, думаю, что вы помните. – Да, конечно. – Но мне сказали, что ее нет сегодня. Она ничего не передавала вам? – А почему вы меня спрашиваете? – искренне удивился я. – Потому что я уже обращалась к вам с вопросами о первом курсе, – спокойно пояснила заведующая, – Так, вы не знаете? – Не знаю. Но ее сегодня и правда не было. – Хорошо, спасибо, – все это время заведующая говорила стоя, но после этих слов опустилась на стул напротив. Ее глаза, не мигая, смотрели на меня из-под сползших на кончик носа очков, руки были сцеплены в замок. У меня по спине пробежал неприятный холодок. – И еще… Это тоже насчет Цветковой. Я бы вам советовала вести себя сдержанно и не выбирать себя фаворитов, тем более, что учебный год только начался и вы плохо знаете группы. Я закашлялся, слишком резко отпив из кружки. – Валентин Александрович, я предельно серьезна по этому вопросу. Я надеюсь, вы не хотите, чтобы слухи продолжили расползаться. – Нет, – твердо ответил я, – Но я не сделал ровным счетом ничего, что могло бы их спровоцировать. Между нами ничего нет и не может быть. Говоря это, я, однако, запнулся ближе к концу предложения, и брови заведующей поползли к переносице. – Валентин Александрович, – повторила она, не меняя тона, но ее лицо говорило больше, чем она могла выразить, – Будьте же, в конце концов, хоть немного серьезнее. У нас уже были прецеденты. Я вас понимаю, но вы могли бы, к примеру, переключиться на Ларису Алек-… Покраснев до кончиков ушей, я не дал ей закончить фразу. – У меня есть девушка. Это была ложь, но она, казалось, поверила и очень смутилась. Как дама в возрасте, она не могла претендовать на мое внимание, но ее предложение было ни к месту, с какой стороны ни посмотри. – Чего же вы сразу-то не сказали?... Если это и правда так, тогда и переживать не стоит. Вы уж извините меня за этот неуместный совет. – Ничего, бывает, – сделав вид, будто меня это не задело, ответил я. Разговор с заведующей только подтвердил мою мысль о том, что эти сплетни были отнюдь не такими безобидными, как могло показаться в начале. До конца недели Рита не появлялась на парах, что, однако, не облегчало ситуации, потому что я получал косые взгляды каждый раз, когда проходил по коридору мимо параллели вторых курсов. Карандашный портрет стоял у меня на подоконнике дома и, каждый раз, когда он попадался мне на глаза, я не мог перестать думать о том, какова была истинная причина его создания. Мой энтузиазм касательно карьеры преподавателя заметно притупился за эти дни. Я ходил подавленный и понурый. Даже прежнее, а теперь удвоившееся злословие Астапова больше не задевало меня, как раньше. – Цветкова, – произнес я, добираясь до конца списка, но никто не поднял руку. В понедельник ее тоже не было. А во вторник и среду у меня не было пар со вторыми курсами. – Что-то вы какой-то замученный, Валентин Александрович… Не рановато ли еще для профессионального выгорания? – ни к месту шутливым тоном спросила декан, когда я пришел сдавать ей лист посещаемости, – Что-то стряслось у вас? – Ничего особенного, – ответил я, положил лист на стол и вышел. В четверг занятие началось с небольшого теста. Я поступил предусмотрительно и на этот раз сам принес всем листочки. По рядам пробежала волна возмущения, а задние парты подняли настоящий бунт. – Почему тест? У нас лекция! – заныл Баранов, – Вы и так у нас каждый раз тетради собираете! – Мне нужно контролировать ваш уровень знаний. Если вы можете связать три слова на паре, это еще ничего не значит. – А если не на чем, то можно не писать? – спросил Демидов. – Нельзя, – строго ответил я, – Я сам раздам листочки. Я не заметил ее сразу, но, прохаживаясь до дальнего конца аудитории, встретился взглядом с Ритой, которая пересела на другой ряд. Я кивнул ей, протягивая лист, но она не взяла его. Прядь, выбившаяся из-под аккуратно заколотой челки, упала ей на лоб и она отвела глаза. Большаков зашептал что-то соседям впереди, и я сделал ему замечание. – Если хочешь что-то сказать, можно погромче. – А я не вам, – проворчал Егор, пряча в пенал скомканную бумажку. – Списать не выйдет, Большаков, даже не надейся. Бумажка, оказавшись в моих руках, через секунду уже лежала на дне мусорного ведра. – Так, а теперь записываем первый вопрос. Демидов, повернись к себе. Пишем и оставляем место для ответа: разведите понятия «речевая деятельность», «язык» и «речь». Лена, чьи определения мы будем для этого использовать? – Реформатского… – неуверенно предположила Боровикова. – Нет, Реформатский – это автор пособия. Кто знает? – Фердинанда де Соссюра, – ответила Рита, не глядя на меня. – Правильно, Маргарита. Второй вопрос: в чем заключается разница между синхроническим и диахроническим подходами? Третий вопрос… – А нельзя что-нибудь попроще? – Это самое элементарное. – Подождите, у меня ручка не пишет… – Третий вопрос, – повторил я громче, – В чем был прав и не прав Соссюр, рассуждая об этих подходах? – По мнению автора пособия? – Не только. И других лингвистов, упомянутых в параграфе. Мы это обсуждали на прошлой паре. Так, Иванов, мы убираем со стола абсолютно все. Слава скривил лицо и отодвинул тетрадь в сторону. – Четвертый вопрос… Пара закончилась. Все, кроме Астапова и компании столпились возле моего стола, наперебой заваливая меня вопросами. – Валентин Александрович, а если три ошибки – это четверка? – А если я забыл классификацию Соссюра, можно было написать, как в учебнике? – А вы сами-то все это знаете или только нам головы морочите? Я сел за стол и надел очки. – Так, не толпимся здесь. Что ты сказал, Синицын? А, как ты считаешь, чем я занимался девять лет учебы? – Штаны протирал, – громко прошептал тот на ухо Жердевой. – Синицын, докладная. Другие вопросы? – А на следующей паре будет тест? – Нет, у нас новая тема. Облегченно вздохнув, толпа устремилась в сторону двери. Я встал из-за стола и быстро, незаметно для всех, стоявших ко мне спиной, жестом остановил Цветкову. Она изумленно посмотрела на меня и нахмурилась. – На минутку. Я хотел кое-что уточнить. – Конечно, – она отстала от группы, и, когда все вышли, замерла напротив стола. – Если это насчет концерта, то, вы не волнуйтесь, я передала все на кафедру. – Хорошо. Очень хорошо,– задумчиво проговорил я, – Но я не об этом. Я хотел спросить про прошлый понедельник. – Да, я немного приболела, поэтому не ходила… Я старался прочитать в ее глазах хоть искру притворства, но она кажется, в самом деле не могла понять, что я имел в виду. – И не об этом тоже. Справку, кстати, передай Маше Белых. Понимаешь, Рита… Она снова потупила глаза, сжала сцепленные в замок пальцы. – Да, Валентин Александрович? – Тот рисунок… – Вам не понравился? – испугалась она. – Понравился. Но я размышлял об этом и никак не мог понять… – я сделал длинную паузу: странное подступившее к горлу чувство не давало мне говорить, – Почему ты нарисовала его? Зачем? – Я… я… – заикаясь, она не смогла выдавить ни слова. – Ты можешь рассказать мне, я не стану смеяться или осуждать, – я спрятал под стол мелко дрожавшие руки. – Нет… Ничего такого, – беспомощно повторила она, – Правда… – Тебе нравится рисовать? – попытался помочь я, уже жалея, что задал этот вопрос, – Я видел, как ты рисуешь на лекциях. – В-видели?… – Если встать сюда, будет видно всю группу, а не только первые парты. Тебе нравится реализм? – Да, – осторожно кивнула Рита, – Вам тоже? Пряди светлых, почти белых волос спадали по ее щекам легкими, будто эскизными прядями, обрамляя миловидное личико с заотренным подбородком, и я подумал, что издалека ее можно было принять за куклу. – Да, пожалуй, – глядя прямо перед собой согласился я, – И я очень рад, что у меня есть еще и настоящий портрет, помимо тех каракуль Астапова. Рита ничего не ответила и, поправив на плечо сумку, развернулась в сторону двери. – Да, простите. Мне, наверное, пора уже. – Пять минут до начала пары. Далеко идти? – Нет, на том же этаже. Извините, Валентин Александрович. – За что ты извиняешься? – хотел спросить я, встать со стула, развернуть ее, спросить еще о чем-то… Но я лишь беспомощно смотрел ей вслед, вертел ручку и с досадой молчал так же, как все прошлые годы своей утекавшей сквозь пальцы молодости.