Никогда не была ошибкой

Слухи, на мое счастье, понемногу улеглись, и через некоторое время я уже мог свободно ходить по коридорам, не опасаясь, что в мою сторону будет брошен очередной камень осуждающего презрения. Рита присутствовала на парах, но теперь, казалось, начала избегать меня еще больше, и, каждый раз, случайно натыкаясь на мой изучающий взгляд, опускала глаза под парту. Раздавая листочки на тестах, я не раз замечал, как она прятала что-то, нарисованное в блокноте. Я не часто видел ее одной, и потому даже не мог подойти к ней в коридоре. Это давило на меня, но я, как мог, держался, чтобы не давать поводов для новых сплетен. После пар в субботу я заглянул в кабинет заведующей. – Здравствуйте, Валентина Николаевна. Я вас внимательно слушаю. – Здравствуйте, здравствуйте. Присаживайтесь. Как вы помните, седьмого ноября у нас концерт. – Да, мне говорила Виктория Алексеевна. – Прекрасно, – заведующая достала из столешницы лист бумаги и принялась обрезать ножницами, его лежавшими на столе, – И, в связи с этим, у меня есть к вам предложение. Нам с Викторией Алексеевной кажется, что было бы неплохо я если бы кто-то из вашей дружной компании поучаствовал во вступительной речи. – Боже упаси! – воскликнул я, хоть и не был верующим, – Увольте, Валентина Николаевна, они же сорвут выступление. – Не сорвут, если вы правильно все организуете, – как бы вскользь, небрежным тоном заметила она, – Вам хотя бы стоит попробовать. – Как будто у меня мало проблем! – Валентин Александрович, я прошу вас меня услышать, – понижая голос продолжила заведующая, – Что план мероприятий составляю не я и даже не ректор. За это отвечает Профком. А за все выходки студентов ответственность несет Виктория Алексеевна. Если вас что-то не устраивает, прошу обращаться к ней. – Кто вам сказал, что меня не устраивает? – возразил я в сердцах, – Я могу что угодно сделать, кому угодно роли раздать. Но если из-за них будет сорван праздник… – Валентин Александрович, – заведующая поднялась из-за стола, протягивая мне бумажки, – Это не моя забота – разбираться с тем, как вы решаете вопросы, входящие в круг ваших обязанностей. АЯ-1 – единственная группа, которая видится с вами три раза в неделю. Мне кажется, этого времени вполне достаточно, чтобы определиться. – Да, понял, – принужденно согласился я, – Сколько вам нужно человек? – Не мне, а комитету. Пять человек. – Всех хулиганов что ли? – А сколько их у вас? Если все пять будут участвовать, это было бы замечательно. Это в качестве исправительных работ. – Да, замечательно, – я спрятал бумаги в портфель, – Хотите, чтобы я для них еще нянькой работал? – Валентин Александрович, все претензии – в десятый кабинет или в Профком. – Я понял. Все выходные я провозился с заявлением, которое обещал соседке, памятуя, однако, и о том, что еще только предстояло мне на следующей неделе. Первой моей идеей было пойти на хитрость, сказав, что выступать будут пятеро из команды Астапова, а во время концерта на сцену бы вышли Сафронов, Скворцов и три девчонки, но этот гениальный план был сорван, как только я попался на глаза Виктории Алексеевне. – Вы уже выбрали участников? – поинтересовалась она. – Можно и так сказать, – выдавил я, бледнея. – Отлично. Тогда я зайду к вам на первой паре, обсудим это с вашими… разбойниками, – она запнулась на последнем слове. Эта кличка настолько закрепилась за ними, что все вокруг стали так говорить. Заведующую это, кажется, забавляло, потому что она рассмеялась. Но я не разделял ее веселья и нахмурился. – Заходите, у меня с ними завтра как раз четвертая пара. Разговор с заведующей, однако, не слишком впечатлил Астапова. Вернее, он произвел на него определенное впечатление, но итог, при этом, возымел совершенно обратный, и как только Виктория Алексеевна вышла, улюлюканье и шутки, как разъяренное пламя, перекинулись на меня. – Валентин Александрович, а что, если вы сами выступите? Никто и не заметит разницы. – Вам бы хоть усы отрастить! – Демидов, встань, – я открыл учебник на одной из страниц с закладками, – Расскажи мне, что ты помнишь из прошлой лекции? – А зачем рассказывать? – не вставая, зевнул Сашка, – Все равно тест будет. – Не будет. Баранов, а ты что скажешь? – Я скажу, – будто ожидая, что я обращусь к нему, заявил Баранов, – Что мы могли бы поспорить с вами. Если я сдам следующий тест на пять, вы будете выступать вместо меня. Группе предложение явно понравилось. Все зашумели, застучали по партам и начали оборачиваться, кивая друг другу с улыбками до ушей. – Что ж, как хотите, – безэмоционально отрезал я, – Все равно, Баранов, ты и на половину вопросов не ответишь. Если я выиграю, вы будете молчать до тех пор, пока вас не спросят на всех моих парах. Весь год. Я пригодился к волне возмущения, которая назревала, чтобы снести меня и окончательно сбить с толку, но все присутствовавшие, за исключением, разве что, старосты, ее зама и Риты, были в восторге от предложения, очевидно, безоговорочно ставя на победу Баранова. – Вы только представьте, какое у него лицо будет, когда он на сцену выйдет. Он и тут-то трех слов связать не может. Лингвист! – Баранов,если тебе надоело сидеть здесь, можешь выйти. – С радостью. – Тогда марш за дверь. Так, – я поднялся с места и, выпроводив хулигана за дверь, взял учебник, – Пишем, пожалуйста. Типы слов в языке. Точка. Полисемия. Кто из вас знает, что такое «полисемия»? Мой взгляд скользнул по заметно поредевшим к середине семестра рядам и остановился на Рите. – Цветкова, пожалуйста. – Полисемия? – неуверенно переспросила она, – Это… когда слово имеет более, чем одно значение. Может быть. – Может быть? – То есть, точно, – смутившись, поправилась она. – Прекрасно. Кто может привести пример многозначного слова? – Я! – подпрыгивая на месте, вытянул руку Большаков, – Я могу! – Хорошо, Егор. Большаков победно заулыбался. – Иванов, – наконец выдал он, поглядев на Славку, сидевшего впереди на другом ряду. – Поясни свой ответ, – поторопил я, – У нас пара, а не игра в слова. – А чего пояснять-то? Вот у нас Иванов, то есть вы, Валентин Александрович, а вон другой, который Славка. – Весьма оригинально, Большаков. Кто еще скажет? Ваня? – Слово «кран», потому что он может быть как строительным, так и таким, как в кухне, – важно сказал Сафронов, поправляя очки. – Хотя бы что-то, – я выдохнул и, выпрямляясь, принял серьезный вид, – Спасибо, Сафронов. Пишем дальше. Знаменательные слова, за исключением имен собственных, – это наиболее полноправные слова в словарном составе языка… После пары все пятеро, включая Астапова, получили роли, которые так любезно приготовила для них Валентина Николаевна, но ни я, ни сама орда не горели желанием претворять в жизнь эту замечательную с точки зрения воспитательных целей идею. – Мы запомнили! – прокричал, выбегая из кабинета Славка, – Что вы согласились спорить! Я вздохнул. Шанс поиздеваться надо мной, который непременно выпал бы им, если бы они знали меня чуть лучше, воодушевлял их гораздо больше, чем возможность наконец исправить свои оценки. В понедельник после первой пары у меня, как обычно, было окно, и я, не теряя времени, взялся за составление вопросов для всей компании. – Для Баранова, как зачинщика, будут самые неподъемные вопросы, – улыбаясь, придумал я, – Выступать за них? Ты смотри, что выдумал. Со мной такое не пройдет. В дверь постучали. Я захлопнул учебник. На пороге стояла Рита. – Извините, Валентин Александрович, я… просто зонтик здесь оставила. – Зонтик? Она подошла к своей парте и, заглянув под нее, удивленно нахмурилась. – Да. Розовый такой. Вы случайно не видели? – Не видел. Что-то мне подсказало, что ее сюда привело совсем не это, но я оставил свое замечание при себе. – А ты уверена, что брала его? – Да, там ведь такой ливень, – в замешательстве проронила она, поднимая на меня глаза. – Может, где-нибудь в коридоре или в гардеробе оставила, – задумчиво предположил я. – Нет… Точно не в гардеробе, – немного подумав, ответила она, – Извините. – Подожди. Я хотел сказать тебе кое-что. На секунду она обернулась, и на секунду в ее глазах мелькнуло нечто наподобие смущенного любопытства. – Не извиняйся, пожалуйста. Ты ничего не сделала. – Я постараюсь, – она кивнула и, приоткрыв дверь, выпорхнула из кабинета. Я некоторое время следил за тем, как узкая полоска света скользнула вслед за ней, оставляя бледное пятно на полу слабо освещенного коридора. – Ладно, продолжим, – возвращаясь к тетрадям, сказал я себе, подражая ректору. Он всегда делал так, когда после очередной беседы, я выходил расстроенный из его кабинета. Близился день концерта, прямо как первый снег, догонявшей осень и уже дышавшей ей в спину зимы. Последние листья печально мерзли в жухлой траве. Солнца не было видно: оно, затянутое грозными иссиня-серыми тучами, в это время года не показывалось чаще раза в неделю в этих краях. Кое-где еще, как последний прощальный привет от лета, доцветали астры, а во дворе, у самого подъезда разлилась громадная лужа, в которой, словно в бездонном океане, тонули редкие снежинки. – Валька, ты? – окликнул меня кто-то. Я обернулся и увидел вдалеке вприпрыжку догонявшего меня Витьку. Меховая шапка сползла ему на глаза, шарф растрепался, штанины были сплошь мокрыми от брызг. – Здорова. Тоже на работу? – поприветствовал я, замедляя шаг, – В такую рань? – Да, я сегодня в утреннюю смену, – он поправил шапку, поравнявшись со мной, – Ну, как делишки у тебя? В профессоры записался? – Как же, – я усмехнулся, – Уже без пяти минут как профессор. – Да ну! А я-то думал, ты еще доцент. Я махнул рукой и с горечью добавил: – Какое там! От силы месяц работаю, а из меня уже все силы, как по нитке, вытянули. Настрой преподавать трещит по швам. – Странно, – удивленно заметил Виктор, – Помнится, тебе всегда очень учиться нравилось… Ты же отличник был. Даже меня на экзамене вытянул, помнишь, тогда, на майском? – Да помню, помню. – А чего тогда? Ректор, что ли, себе на уме? – Не-ет, – я замотал головой, – Совсем наоборот, он ни при чем. Это все группа. Всего одна, а проблем как от целого института. – И чего они? – Дикари дикарями. Ни капли уважения и никаких приличий. – Да ну, прямо все? – с недоверием спросил Витька, пряча лицо за поднятый воротник. Ветер усиливался, и редкие снежинки мало-помалу все больше превращались в настоящий снегопад. – Не все, но многие. Есть у нас там один такой – Астапов. Вот, главный запевала. Он меня профессором кислых щей прозвал, – продолжал я не без возмущения, – Всем понравилось, и ко мне это пристало. Или вот, на днях, мне спор предложили: если вдруг проиграю, буду на сцене вместо них выступать. Витька захохотал, запрокидывая голову. – Ну ты даешь! Зачем поспорил-то? Ты же главный, мог бы отказаться. Я пожал плечами, и натянул капюшон, чтобы скрыться от ветра. Мы шагали по тротуару вниз по улице, и серое темное утро, будто дымовая завеса, давило на нас сверху клубами пепельно-чернильных облаков. – Как же откажешься, когда они без тормозов? – как бы у самого себя, вслух спросил я, – Надо играть по правилам, пока это возможно. А если не сможешь, вылетишь за борт и еще больше опростоволосишься. Верно я говорю? Витька кивнул и сбавил шаг, подходя к перекрестку. – Мне в другую сторону. Удачи тебе с твоими оболтусами. – А тебе с бочками для нефти, – пошутил я, – Может, еще сегодня встретимся. Витька откланялся и, насколько позволяла бившая в глаза пыль из дождя и снега, быстро засеменил в сторону здания, верхние этажи которого терялись в седом тумане. А я взял правее и, стоя на переходе, вдруг подумал о том, что раньше никогда не приходило мне в голову. Если это и вправду была игра, почему я не мог сам придумать правила?