Никогда не была ошибкой

– Астапов – тройка, Баранов – четыре, Белых – пять, Большаков – два, Боровикова – четыре… – перечислял я, пробегая кончиком ручки по списку, – Что ж, я выиграл на этот раз. К сожалению, Баранов, выступать придется тебе. Раздался дружный разочарованный вздох, будто все, как один, стали вдруг Барановым. – Что такое? – деланно удивился я, – Не я выдвигал условия. Впрочем, должен признать, что ты, Федя, в этот раз постарался, в отличие от своего товарища. Большаков обиженно фыркнул. – А что я-то? Я в отличники никогда не метил. – Так и я тоже! Неохота просто на сцене позориться, – ложась на парту разочарованно заныл Баранов. – А давайте так, – начал я заговорщическим тоном, и по партам пробежала волна оживления, – В другой раз, если Большаков получит пять, я вам целую неделю не буду задавать домашнее задание. – Что-то маловато, Валентин Александрович. Давайте хотя бы месяц, – притворно жалобно взмолился Иванов. – Пусть месяц, – согласился я. – Да! – подхватили все. – Слышь, Егор, ты только попробуй снова пару получить, поколотим тебя всей группой! – выкрикнул Астапов, как и остальные, явно воодушевленный идеей. – Ничего не знаю. Обещать не могу, – ответ Большакова затерялся в океане всеобщего волнения. Я хлопнул по столу. – Так, успокоились. Иначе спор отменяется. Продолжаем пару. Демидов, где учебник? – Дома забыл… – Я-ясно. Валя, поделись с ним, пожалуйста, и начни читать. Светова недовольно скривилась, но просьбу выполнила. Я был несказанно рад тому, что наконец смог придумать что-то, чтобы присмирить их. Хоть они и не стали учиться лучше, я, по крайней мере, видел разницу между тем, что было, едва я переступил порог кабинета, и теперь, когда я, как дирижер, размахивавший палочкой, более или менее направлял их в нужное русло. Радость моя, однако, продлилась очень недолго. Прошла почти неделя с того момента, как Баранов обещался получить пять за тест, и настала суббота. В коридоре возле актового зала я вновь столкнулся с деканом. Она стояла одна, озираясь по сторонам, будто ждала кого-то. – Валентин Александрович, здравствуйте, – мило улыбаясь, пропела она, заметив меня, – Ну что, готовы ваши орлы к выступлению? – Готовы, – неопределенно кивнул я, – А ваши, Лариса Александровна? – Мои? – удивилась она, – Так у меня никого нет, я не преподаватель. – Знаю, я пошутил. Она развела руками и нахмурилась. – Шутки у вас… – Какие есть, – я потянул на себя дверь, собираясь войти в зал. – Валентин Александрович, а вы куда сядете? Давайте, может быть, на задние ряды. Оттуда сцену лучше видно… – прицепилась декан. – Если у вас дальнозоркость, то, конечно, просто прекрасно видно, – невозмутимо ответил я, оставляя ее позади. Она не знала (или попросту не хотела знать) границ и раз за разом норовила перейти черту, которую я обозначил еще в первый день. – Валентин Александрович… – я обернулся, готовый выдать колкость, но к своему удивлению обнаружил, что она не пошла за мной. – Маша? Здравствуй, а где все остальные? – Скоро придут, – запыхавшись, отрапортовала староста, – Я пришла нам места занимать. Мы на третьем ряду. Сядете с нами? – Конечно. Почему нет? – Только садитесь с краю, – посоветовала она, – Вот здесь, где никто выходить не будет. А на другом конце у нас будет Астапов. Я приподнял бровь и скептически улыбнулся. – Он выучил свой текст? – Думаю, да. Я слышала, как они репетировали в коридоре. – Надо же, – фыркнул я, – Посмотрим, что они там нарепетировали. Над головой зажегся свет, из колонок по краям сцены раздалась торжественная музыка, и один за другим, будто первоклассники на линейке, в зал строем вошли притихшие первые курсы, следом за ними ввалились второгодки, а замыкающими стали преподаватели всех возможных кафедр и факультетов. Я обернулся, чтобы найти глазами АЯ-1. – А мы уже здесь, Валентин Александрович, – радостно сообщил Демидов. Он захихикал, переглядываясь с Ивановым, и меня это насторожило. – Сядьте-ка здесь, – я указал на соседние кресла слева, чтобы пресечь возможные последствия их неуемного веселья, но они засмеялись громче и, игнорируя просьбу, ушли на другой конец ряда. Я собирался было встать, чтобы пойти за ними, но в разговор вмешался Сафронов, стоявший рядом. – Валентин Александрович, не переживайте, я с ними сяду и прослежу, чтобы они не сотворили чего, – заверил он, и мне стало спокойнее, но лишь самую малость, потому что через минуту кто-то вновь окликнул меня сзади. – Валентин Александрович, будьте так добры, можете подвинуться на одно кресло влево? Девушке места не хватило. – Кому? – растерянно осмотрелся я. Возле нашего ряда стояла Рита. Мое место было крайним, и я пропустил ее на свободное рядом с собой. – Здравствуйте, – едва слышно проговорила она. Мне отчего-то стало неловко, и я отвернулся. Начался концерт. Первыми выступали ведущие из Профкома – Лена Чистова и Алиса Егорова. Обе отличницы, примеры образцового поведения и просто студенты, никогда не создавшие никому проблем. Дальше же начиналось самое интересное: споткнувшись о ступеньку, на сцену забрался Кирилл, к нему присоединились Баранов и Большаков. Вся троица улыбалась так, что у меня мурашки пробежали по коже. – Всем здорова, – прокричал в микрофон Астапов, – Как вам нравится учиться у нас, а, зеленая молодежь? – Этого не было в тексте! – раздалось с нашего ряда – это Маша попыталась спасти положение, но Астапова было уже не остановить. – Не твоя очередь сейчас, Машка. Помолчи пока, – Кирилл опустил микрофон, – Давай, Егор. Большаков откашлялся. – Итак, прошу вашего внимания. Сейчас будут стихи! В этот праздник собрались мы поприветствовать всех вас, вы совсем уже большие, не второй, не третий класс. Знают все, что в институте мы вас ждали, юные друзья. Знают все, что с этого момента все мы будем, как одна семья, – запинаясь и путаясь в строчках, с горем пополам прочитал Егор. Я вытер платком вспотевший лоб и перестал смотреть на сцену. – А теперь, – продолжал Астапов, – Младшие наши… – он задумался на секунду, подбирая слово, – Братья! У нас будет конкурс. – Братья, – покатился со смеху Демидов, ждавший своей очереди в углу, – По разуму, что ли? – Ха-ха-ха, – раздалось в зале, и Кирилл приосанился. – Ну, а что? Если мы одна семья, то почему бы им не быть нашими братьями, правильно, ребята? – Да! – закричали, хихикая, первокурсники. – Итак, тишина! Баран, давай! Баранов ловко поймал микрофон. – Чтобы в первокурсники по-настоящему попасть, вам, друзья, загадку нужно разгадать, – перевирая текст, продекламировал он, – Вы сейчас должны поделиться на пять команд. Одна группа – одна команда. Вставать не нужно. Эй, Иванов, а ты куда намылился? – обратился он к Славке, который поднялся с кресла в первом ряду. – Куда, куда? На сцену, конечно. Забыл, что сейчас мой выход? – рассердился тот, взлетая вверх по ступеням. – Ой, а кто это? – притворно испуганно пропищал Баранов, когда Иванов в черно-серых лохмотьях и загримированный самый безобразными образом, отнял у него микрофон. – Я злодей! – прорычал он, – Профессор Незнайка Неуч Незнайкин. Я пришел, чтобы сорвать вам праздник! – Великолепно, – саркастично усмехнулся Кирилл, – Валяй, попробуй. – А вот, смотрите! Я перепутал все буквы в ваших загадках, и теперь их еще труднее будет разгадать, – самодовольно выдал Иванов, входя в роль, – Ты, Баран, точно не сможешь. – Чего? Да пошел ты, Неуч, – нагло осадил его Баранов. – Да, – подхватил Сашка Демидов, – Нам твои угрозы не страшны. Ребята, вы же нам поможете? – Конечно, – оживленно загремел зал, – Иванова на мыло! Я посмотрел на Риту: она опустила голову на руки и зажала уши ладонями. – Все хорошо? – спросил я, с трудом перекрикивая взорвавшуюся толпу. Она подняла голову. – Да… Просто очень громко. Я понимающе кивнул и с досадой уставился на сцену. Выговор, который мне еще предстояло выслушать за все это, висел надо мной, как дамоклов меч. Но я, как мог, держался, чтобы прямо тогда не отчитать всех пятерых за позор, который они все навлекли на себя и за непоправимый ущерб моей еще не устоявшейся репутации. – И, наконец, первая загадка! – выпалил Демидов, – Сидят по парам на парах и получают пары! Я поднял руку и громко, чтобы слышал весь зал, выкрикнул: – Астапов и компания! – Ого, Валентин Александрович, – одобрительно закивал Кирилл, отбирая микрофон у Демидова, – Вы тоже участвуете? Похвально. Но это неверный ответ! – Студенты! – хором заревел зал. Десятки глаз устремились в мою сторону. Я был готов провалиться под землю, однако молчал, сложив руки на груди. – Всем пятерым пары! – после концерта объявил я, вставая с кресла, – И о том, чтобы не получать домашнее задание месяц можете навсегда забыть. – Валентин Александрович, – позвала меня Рита, все еще сидевшая на месте, – Это у вас упало? – Что такое? – удивленно обернулся я. На полу валялся сложенный вчетверо лист. С долю секунды я смотрел на него, размышляя о том, откуда он мог здесь взяться, а потом, подняв, положил в карман. – Это не мое, – пояснил я, – Но в зале лучше не мусорить. – Я понимаю. Она встала и пошла к выходу. Парни последовали ее примеру, но я оказался проворнее, и, пробравшись между рядами, остановил всю орду у двери. – Ничего мне сказать не хотите, а? – Вам не понравилось? – обескураженно протянул Иванов, – Как же так, Валентин Александрович? – Просто позорище. Безобразие, – в отчаянии воскликнул я, – Сколько вы еще собираетесь испытывать мое терпение? Я скоро стану седым, прямо как… – в толпе мелькнула голова Виктории Алексеевны, – Прямо как завуч. – Да ну! – Астапов махнул рукой, – Не преувеличивайте. Было же очень весело. – Весело? – побледнел я, – Ты считаешь, что это весело? Кирилл прикусил язык, остальные переглянулись. – Марш к ректору. И чтобы я вас не видел сегодня больше! – Да, – подхватила спешившая мне на помощь заведующая, – Вы что устроили? Вам здесь не арена цирка! Идите вниз, я сейчас тоже подойду. С этими словами она удалилась к сцене, и я видел, как она подошла к организаторам из Профкома. На обеих не было лиц, а Лена Чистова, кажется, даже плакала. – Господи, – простонал я, закрывая лицо руками, – Что же это такое? В кабинете я развернул записку, которая валялась по полу и обомлел. Это было признание. Я не знал чье, но мог догадываться, потому что никто, кроме Риты, не сидел рядом со мной. – Ты мне очень нравишься, – гласила первая строчка, – Я не могу перестать думать о тебе. Каждый раз, когда наши взгляды встречаются, мое сердце рассыпается на миллионы осколков, как фейерверк. Пожалуйста, давай будем вместе. Иванову, – без инициалов и подписи было выведено внизу. У меня задрожали руки и я спрятал лист в стол. Что же это? Неужели это была Рита? Так и знал, что тот рисунок что-то значил. При одной мысли о том, что я не ошибся, у меня начало рябить в глазах и перехватило дыхание. – Нет, не может быть. Здесь что-то не так, – приходя в себя через некоторое время, начал размышлять я, – Почему нет инициалов? И почему писавший обратился ко мне на «ты»? Едва ли застенчивая Цветкова могла бы сделать нечто подобное. У нее едва хватает смелости просто заговорить со мной... Но чтобы написать такое? – С другой стороны, – спорил я сам с собой, – Это ведь она обратила мое внимание на бумажку. Если бы не она, я бы просто прошел мимо. – Но такого не может быть! Это глупо. Она бы на такое не пошла. Ожесточенный внутренний спор продолжался до конца перерыва. Третьей парой у меня была лекция с первым курсом, и я просто не мог позволить себе явиться на нее в невесть каком виде. Но не успела она закончится, как я пулей вылетел из аудитории, чтобы найти Цветкову. Как назло, ее нигде не было. Разочарованный, я вернулся в свой кабинет и, не доходя до дальнего конца коридора, едва не потерял дар речи. Перед дверью стояла Рита. – Валентин Александрович, я насчет записки, – робко пояснила она, – Она у вас? – Да, а что случилось? – делая вид, что меня нисколько не удивил этот вопрос, глупо заулыбался я, – Тебе она нужна? – Нет, не мне. – А кому же тогда? – Это… Марьяны Наумовой. Я сказала, что отдала ее вам. – Подожди минутку, – в совершенном ошеломлении, я замер с ключом от кабинета в руках, – То есть, она не твоя? – Нет, что вы… – Говоришь, у Наумовой выпало? Но мне кажется, она от нас далеко сидела. – Да, – кивнула Рита, – Но она сказала, что хотела кинуть ее Иванову и промахнулась. – Ну, не скажи, что промахнулась. Почти попала, – усмехнулся я. – Да что вы, она же не в вас кидала, а в Славу. – Он что, ей нравится? – Наверное, – девушка пожала плечами. – Понятно, – без выражения согласился я, пропуская ее в аудиторию, – Только не говори ей, что я читал. – Читали? – вспыхнула Рита, – Ой, Валентин Александрович… – Я думал, что это было адресовано мне, – в лоб сказал я, – Ведь там стоит моя фамилия. Цветкова сделала шаг в сторону и сжала руки. – В-вы что, подумали, что я нарочно выронила ее? – с ужасом догадалась она. – Кто знает. По крайней мере, я мог ожидать этого. – Что вы такое говорите, Валентин Александрович? – Рита закрыла лицо руками, – Не могло такого быть! – Я тоже так подумал, – примирительно кивнул я. – Это все из-за моего характера, – эти слова были произнесены шепотом, но я все равно услышал, – Боже мой, что же я делаю… – У меня к себе такой же вопрос. – Что вы сказали? – Ничего, Рита, ничего важного. – А вы правда не сердитесь? – она отняла от лица ладони. – Да на что мне сердиться? Верни записку Марьяне, и дело с концом. Кто же знал, что так глупо получится. – А вы что… хотели, чтобы… ну, – Рита запнулась, и я поймал на себе тот взгляд, который уже видел, когда впервые заговорил с ней в коридоре. – Хоть бы кто-нибудь вошел, хоть бы открылась дверь, – взмолился я, но ручка даже не дернулась. Только настенные часы монотонно тикали над доской. – Давай не будем об этом, – туманно сказал я, – Хочешь, я сам верну записку Наумовой? – Нет, – Цветкова опустила глаза, – Не нужно… – Послушай, – окликнул я ее, когда она подошла к двери, – Ты уверена в том, что это не твое? Девушка не ответила. Она была так напугана и растеряна, что готова была сбежать, не попрощавшись. Я вздохнул и опустил голову на руки. – Ладно, можешь идти. – Д-до… свидания. Дверь скрипнула, но не закрылась полностью, удерживаемая сквозняком. Я взял блокнот, который лежал тут же на столе, вырвал листок и, подражая почерку из записки, печатными буквами вывел: – Дорогая Рита. Пожалуйста, прости меня, что я такой дурак. А затем, сложив вчетверо, положил записку в ее тетрадь, сданную на проверку.