Никогда не была ошибкой

Чтобы заглушить гнетущее чувство стыда, которое преследовало меня, ни на секунду не отпуская с того самого момента, я согласился и на рыбалку с Петровичем, и на уборку листьев в палисаднике Лилии Васильевны и был, кажется, даже готов взять в руки метлу и с утра до вечера вычищать улицы, лишь бы не возвращаться в университет, не видеть Риту и не пересекаться с ректором. Но понедельник неумолимо приближался, и моя подавленность нарастала в геометрической прогрессии. Все валилось из рук: я не мог проверять тетради, не готовился к лекциям. – Может быть, выпьем? – резонно предложил Виктор, – Я сегодня дома весь день. – Прости, – мрачно ответил я, – Я завязал с этим. Этический кодекс преподавателя и все такое… – Правда что ли? – прямо как Петрович, неприятно удивился он, – Скучный ты стал, Валя, как учебник физики. – Скорее, лингвистики, – пошутил я, не меняя тона, и положил трубку. Остаток вечера прошел в тяжких раздумьях. Я выгреб все свои залежи из комода и принялся монотонно их разбирать. Университетские тетради – в одну стопку, книги и комиксы – в другую, фотографии – в третью. Все эти вещи были хорошо мне знакомы: я знал каждый загнутый уголок, каждую царапину на обложке и все равно, каждый раз внутренне трепетал, находя старые рисунки, наклейки, марки, записки – одним словом, все, что когда-то было дорого сердцу. Но на этот раз даже это, казалось бы, приятное ностальгическое занятия, не принесло своих плодов. – А это еще что? – я извлек со дна многочисленных коробок фотографию, которая раньше не попадалась мне на глаза. Это был снимок с моего семнадцатого дня рождения, на котором я держал в руках торт, а на заднем фоне, среди множества знакомых лиц мелькало то единственное, которое я предпочел бы забыть. Это была Лиза – девушка, для которой я когда-то писал стихи и с которой мы ходили гулять по набережной, а еще в тот день она подарила мне альбом, который до сих пор пылился у меня на полке в гостиной. С грустной улыбкой я отпустил снимок обратно на дно и накрыл его пособием по грамматике. Лизы больше не было, как и дней, когда я учился в школе. Незаметно, они растаяли, оставляя в прошлом все то, что еще сохраняло частички искренности, а потом я вырос, и они утратили свой блеск. На комоде резко затрещал телефон. – Да, слушаю, – я снял трубку уже который раз за день, и это начинало действовать мне на нервы, – Да, все верно. Я Иванов. А кто это? – Это методист с вашей кафедры. Меня зовут Татьяна Викторовна. Ваш телефон мне дал Игорь Борисович. – Д-да, добрый вечер. По какому вопросу? – Я подозреваю, что вам не нужно объяснять, – строго раздалось на другом конце трубки, – Это по поводу вашей группы. – Моей? – не сдержался я, – Я не припоминаю, чтобы брал над ними шефство. – Валентин Александрович, – прервала методист, – Не утруждайте себя лишними оправданиями. Просто выслушайте меня. Возможно, я повторюсь, если скажу, но вы единственный, у кого они позволяют себе подобное. В прошлом году я целый год вела у них фонетику. Не могу сказать, что это было просто, но они, по крайней мере, не вытворяли ничего, подобного вчерашнему «выступлению», если это вообще можно так назвать. – Извините, Татьяна Викторовна, – осторожно вставил я, ненадолго прерывая ее тираду, – А вам не кажется странным, что подобный контингент студентов вообще попадает в вузы? Методист откашлялась. – Да, мы, безусловно, понимаем, что подобное поведение не является нормой, это скорее исключение. Но, Валентин Александрович, я прошу вас не перебивать меня. Ваше будущее, как молодого специалиста зависит от того, как вы покажете себя, в том числе, с воспитательной стороны. Вы забыли, о чем говорилось на первом собрании? Преподаватель должен служить примером для подражания, своего рода идеалом, на который можно равняться… – И какой же, позвольте спросить, дурной пример я им подаю? – Вы? – удивленно переспросила Татьяна Викторовна, – У вас неправильные методы. Вы покупаетесь на их глупые шутки и идете на поводу, чтобы не выглядеть белой вороной. Но преподаватель есть преподаватель, и он не должен намеренно смешиваться с толпой, иначе границы между вами будут окончательно стерты и о дисциплине можно будет забыть. Оборот, который принимал этот разговор, совершенно меня не устраивал, но я подумал, что дать ей высказаться было разумнее. – Во-первых, – нравоучительным тоном отчеканила методист, – Смените имидж. Не стоит забывать, что вы преподаватель, а не студент. Я понимаю, тяжело отвыкнуть, но прошло уже прилично времени. – Хорошо, – подчеркнуто сдержанно согласился я. – Во-вторых, будьте чуть строже с ними. Я не говорю опускаться до крика и ругательств, но если вам нужна дисциплина, уж постарайтесь сдерживать аудиторию. Если они хотя бы перестанут вас перебивать во время лекции, это уже будет большим прогрессом. В-третьих… Этот разговор, а, вернее, монолог, ведь я только соглашался и кивал, продолжался почти до десяти вечера. Я лег в постель уставшим и измученным. Карандашный портрет стоял в рамке на столе, и, глядя на него, я вспоминал произошедшее вчера. Это было так глупо и неловко с моей стороны, и если методист была права хоть в чем-то, то только в том, что я не мог взять себя в руки и никогда не знал, как выразить то, что было на уме. – Рита, прости, – пробормотал я, медленно проваливаясь в сон, – Надеюсь, ты не злишься. Я бы сказал тебе правду, но, увы, не могу… Проснулся я от того, что кто-то настойчиво звонил в дверь. Спросонья перепутав правый и левый тапки, я выскочил в коридор и, даже не посмотрев в глазок, отпер замок. На пороге стояла Лилия Васильевна. – Доброе утро, – зевая, пробормотал я, – Что-то случилось? – Да нет, сынок, я просто мимо проходила. Мы с Чарли погулять уже успели. Я все смотрела-смотрела на подъезд, я ты не вышел. Вот и я решила позвонить… – Постойте. А сейчас сколько времени? – испуганно спросил я и метнулся в гостиную, – Это надо же так! Сегодня же понедельник? Я проспал. Да еще и уснул в костюме. – Да не переживай, – кряхтя, рассмеялась старушка, – Ребятки только рады будут, что у них пару отменили. – Рады! – сердился я, рыская по прихожей в поисках зонта, – Они-то, может, и рады, а вот преподаватели и руководство… При одной мысли об этом мне стало дурно. – Спасибо, Лилия Васильевна, что разбудили, – сбегая вниз по лестнице, крикнул я. – Да не за что. Тебе спасибо, что с соседкой помог, – крикнула она, и по пролетам прокатилось гулкое эхо. – Потом расскажете подробнее, – бросил я на ходу. На улице моросил мелкий холодный дождик. Я раскрыл зонт и, прыгая через лужи, помчался вдоль набережной. Не успел я войти в кабинет – а первой парой была лекция с АЯ-1 – как моим глазам предстала занимательная картина. С диким хохотом, по аудитории носился Синицын, а за ним, прыгая по партам и размахивая учебником, гнался Сашка Демидов. – Это еще что? – приподняв очки, на выдохе воскликнул я, – По своим местам, живо! – О, наш профессор пришел, – заметила Валя Светова. – По местам все! – рявкнул Сафронов. – Спасибо, Ваня, – я прошел к своему столу, – Я сегодня немного поздно, поэтому предлагаю без лишних предисловий начать занятие. А все выяснения, – с этими словами я посмотрел на дремавшего за первой партой Астапова, – Мы оставим на потом. – Какие объяснения? – заморгал Иванов, изображая святую наивность, – Мы с Кириллом вообще молча сидели. – А в субботу, что? Я, по-вашему, вытворял на сцене эти безумные фокусы? – парировал я, но прежде, чем успел вставить еще слово, Славка во всеуслышание заявил: – А вы, Валентин Александрович, сами-то не хотите извиниться за то, что записки чужие читаете? Быстром взглядом я прошелся по всем рядам в поисках улыбающегося лица предателя, но никто не дрогнул, не изобразил никакой эмоции. Я все понял, и от того еще больше покраснел. Если кто-то снова видел нас с Ритой, зная, что записка была у меня, он бы наверняка предположил, что я проверял ее содержимое. Более того, я бы, вероятнее всего, выбросил ее, если бы не знал, что было в ней написано. – Иванов. Я, конечно, все понимаю, но давайте оставим это до перерыва. Открываем тетради. А записку, к слову, я не читал, – прибавил я перед тем, как продиктовать тему. Славке, однако, на месте не сиделось. Он страшно злился на меня за субботнее. – Вы, Валентин Александрович наверняка подумали, что это Наумова ради вас так старалась? – грубо рассмеялся он, – А ничего подобного. Это она по мне сохнет. Вот только мне все равно. Марьяна зарделась и спрятала лицо за длинной кудрявой шевелюрой. – Иванов, если тебе очень хочется обсудить личную жизнь, пожалуйста, в другом месте, – я встал возле их с Астаповым парты. Смешки на некоторое время прекратились, но Славка-таки решил, что раз уж начал, стоило высказаться до конца. – Наумова бы вам такое никогда не написала. Она, знаете ли, ботаников не любит. А вот Цветкова…– с ехидной ухмылкой он сделал ударение на фамилию. – Нет, – перебил его Баранов, – Ты что, Словарь, она бы скорее поэму сочинила. Знаешь, какие длинные она пишет? Я лично видел, – с видом эксперта он кивнул в сторону Ритиной парты. Рита вдруг поднялась с места: ее лицо, всегда такое бледное, горело, руки мелко подрагивали. – Это… неправда, Валентин Александрович, – пробормотала она, глядя прямо перед собой. – Как же, неправда, – заулыбался во весь рот Большаков, – Когда я тоже видел! С этими словами он вытянул свою длинную руку и ловко стащил что-то с соседнего стола. – Отдай! – Рита бросилась к нему, но он, смеясь, перекинул ее блокнот Синицыну, тот Наумовой… Но не успел он долететь до заветной первой парты, как я перехватил его и поднял над головой. – Баранов и Большаков, оба ко мне на разговор после пары. Рита, присядь, пожалуйста. – Чего вы так вступились за нее? – возмутился Синицын, – Она, значит, поэмы на парах пишет, а мы полслова не скажи, сразу за дверь! Нечестно, Валентин Александрович. – Нечестно, – как эхо, вторили на галерке, – Совершенно несправедливо. – Кто здесь преподаватель: я или вы? – из последних сил крепился я, – Пожалуйста, помолчите хоть пять минут. – Ну он и тряпка, – шепнул Демидов сидевшим впереди Кудрявцевой и Боровиковой, – Сразу видно, не понимает ничего. – Саша, открой, тетрадь и напомни, что мы писали на прошлой паре, – отрезал я сухим безэмоциональным тоном, делая вид, будто в упор этого не слышал. – На прошлой… Э-э… – Так, ясно. Ася? – Этимология, как наука о происхождении слов, – с трудом разбирая собственный почерк, прочла Макарова. – Хорошо. Пишем дальше. В речевом общении человек имеет дело не с изолированными лексическими единицами, а…