Никогда не была ошибкой

Я проснулся от того, что порыв ветра из открытой форточки сбил стоявшую на краю подоконника рамку. Я вскочил, перепуганный мыслью о том, что снова проспал. Но часы, монотонно тикавшие над дверью, отбивали только половину седьмого. Я поднял рамку и, убедившись, что стекло уцелело, обратил внимание на то, что всю ночь без перерыва хлеставший дождь залил не только прикроватный коврик и тапочки, но и рисунок, край которого размылся и поплыл. – Час от часу не легче, – чертыхаясь, я вытер воду и поспешил натянуть на себя свитер и шерстяные штаны – ночной воздух выстудил комнату так, что я с трудом представлял, насколько измотанным надо бы было быть, чтобы не проснуться от холода. На календаре было одиннадцатое ноября. Декан, дежурившая на входе, не поздоровалась со мной, но я так спешил, что даже не обратил внимания. – Валентин Александрович, пришли наконец? – встретил меня филолог, – Очень хорошо. У нас есть еще пятнадцать минут до начала. – А они еще не приехали? – осторожно уточнил я. – Боитесь проверок, что ли, Валентин Александрович? – спросил Петрович своим хриплым и всегда насмешливым голосом, – Нехорошо-о. – Ничего подобное. Пусть студенты боятся, – отшутился я, – Это ведь их поведение проверяется. – Не скажите, Валентин Александрович, – звеня связкой ключей, он отпер дверь в актовый зал, – Наше тоже. Да и ректору не поздоровится, если будут какие-то нарушения. Здесь всем надо ухо держать востро. Я кивнул, и последовал за ним к первому ряду – где стоял подготовленный со вчерашнего дня ноутбук и великое множество всевозможных бумаг и бланков. За то время, пока пары кончились, с меня десять потов сошло, потому что я с непривычки боялся, что, подобно урокам в школе, каждое мое слово будет, как под микроскопом, находится под пристальным вниманием проверяющих. – Вы неплохо справляетесь для такого молодого специалиста, – сказала мне девушка из комиссии, когда первокурсники толпой собрались у двери. Я улыбнулся признательно, с облегчением выдыхая: мне несказанно повезло не пересечься в тот день с АЯ-1. Однако одна вещь все же вызывала у меня беспокойство. Помнила ли Цветкова о том, что я ей сказал вчера? А если помнила, то действительно пришла бы? – Валентин Александрович, – на подходе к лестнице меня поймала заведующая по воспитательной работе, – Зайдите на минутку на кафедру. Мы там обсуждаем сейчас вопрос финансирования деятельности организации. – Ни минуты покоя, – обреченно подумал я, разворачиваясь, чтобы последовать за ней. – Вас сегодня хвалят, – не без удивления сообщила она, но это удивление было радостным, – У нас, знаете, большинство преподавателей уже больше пяти лет работают. Это большая редкость, чтобы на первой же проверке новеньких отмечали так, как сегодня вас. – Правда, что ли? – скромно усомнился я, – Полагаю, это все благодаря тому, что сегодня у меня были только пары с первыми курсами. – Да, – улыбнулась заведующая, – Повезло с расписанием. Первогодки чаще всего, и правда, самые смирные. Ее не в меру приподнятое настроение удивило меня. – И что же, часто они приезжают с проверками? – Раз в полгода, не чаще. Они занятые у нас, Валентин Александрович. Все бумажки пишут в Минпросвет. – А-а, – понимающе кивнул я. Под конец дня я настолько закрутился с планами, ведомостями и отчетами, что почти забыл о том, что Цветкова дожидалась меня возле аудитории. – Добрый день, – поздоровалась она тихо. – Здравствуй, здравствуй, – я обшарил карманы пиджака в поисках ключа, а вдруг понял, что оставил его на вахте. – Что-то случилось? – Да, – раздосадованно выдохнул я, – Кажется, забыл ключ. Рита поглядывала на меня из-под аккуратно спадавших на виски прядей и крепко сжимала в пальцах ручку сумочки. Напряжение читалось во всем ее, таком безмолвно выразительном, образе. – Как проверка прошла у вас? – спросил я, чтобы заполнить паузу. – Хорошо… К нам нам на теоретической грамматике приходили. А у вас? – Тоже неплохо, – я не знал, что сказать, и коридор на мгновение снова погрузился в гнетущую тишину. – Вы что-то хотели у меня уточнить? – в лоб спросила она, и я растерялся. – Нет, то есть, да… Это насчет твоего э-э… рисования? Ты училась где-то? – Да, на курсах. Но это было давно, а сейчас я уже сама практикуюсь, – на последнем слове она запнулась, – А почему вы спрашиваете? – Я… просто тоже когда-то увлекался очень, – соврал я, и тут мне в голову пришла поистине гениальная мысль, – Послушай, Рита. В общем… В эту субботу в Центральном парке будет выставка, с крытым павильоном и… – Вы тоже слышали? – искренне изумилась она. – Конечно. Это ведь такое событие, – насколько мог, тоном энтузиаста, подхватил я. – Я даже не знаю... – она замялась, – Я, наверное, не очень подходящая компания. И, к тому же… – Не переживай, – я не дал ей закончить, – Вряд ли там будет кто-то из твоих одногруппников. – Учитывая то, на каком они уровне, – это не было сказано вслух, но подразумевалось. Рита долго и нерешительно переминались с ноги на ногу. Я нарочно не смотрел ей в лицо, боясь прочитать в нем что-то, что бы выходило за границы моего представления о дозволенном. – Хорошо, – наконец неуверенно согласилась она, – Только я не буду ходить вместе с вами, ладно? – Разойдемся по разным концам? – удивился я, – Что ж… – Нет, просто… Произнести оставшуюся часть фразы, казалось, было выше ее сил, и я не стал ее мучить. – Ну, ты подумай еще. Если не получится, тогда не надо. На этой ноте мы разошлись, но меня еще долго продолжало грызть чувство давящей недосказанности. Эта девушка никогда не выражала своего мнения напрямую, и хотя я знал ее всего около полутора месяцев, эта черта была одной из тех, что ярче всего выделялась в ее характере. Дома я вновь сел за проверку тетрадей. Никто не звонил мне и не писал. Занятые каждый своей личной жизнью, все университетские приятели, один за другим разъехались по разным концам страны, и теперь, разделенные километрами железнодорожного полотна и проводов стационарных офисных телефонов, едва находили время, чтобы собраться раз в год. Даже новый год в прошлый раз мы отмечали в марте. – Большаков тоже проспорил, – закрывая перечеркнутую красной пастой тетрадь Егора, вслух заметил я, – Кажется, без домашнего задания им остаться никак не выйдет. А вот Иванов, похоже, старался… – Молодец, – подписал я ему рядом с красной тройкой – не самой лучшей оценкой, но зато честно заработанной. Астапов, как обычно, отличился оригинальностью. Никогда еще я не видел в жизни настолько рваных и измятых тетрадей. Иногда он даже сдавал вместо них листочки, каждый раз выглядевшие все хуже. – Как не стыдно, – сделал я на полях пометку, зная, что это не возымеет эффекта, но выражая, таким образом свой преподавательский долг. – Воробьева – хорошо, Светова – удовлетворительно, Цветкова… Я вдруг вспомнил, что тетрадь Маргариты была единственной, которая еще не попадалась мне на глаза. – Так, посмотрим… Словарный состав языка… Лексические единицы… Гм. Ровным почерком с легким наклоном вправо, ставшим для меня настолько знакомым, что я узнал бы его из тысячи, под моей оценкой за прошлый тест, было мелко подписано: – Спасибо, Валентин Александрович. Послание было обведено в кружок, а рядом нарисован цветочек. – Не стоит благодарности, – улыбнувшись, написал я. По какой-то неведомой мне самому причине, одна мысль об этой девушке заставляла уголки моих губ ползти вверх. Это не поддавалось контролю, и тем больше увлекало меня, ведь за долгие годы непрерывной учебы, я совсем забыл о том, что такое искренние чувства. Те единственные отношения, что были у меня в школе, казались иллюзией, наваждением, от которого мне наконец удалось проснуться. В те годы я был таким замкнутым, что едва имел представление о том, как выражать себя. – Я хочу в театр, – попросил я маму, когда одним вечером мы возвращались домой с продленки, – Нам сказали в школе, что кто угодно может вступить. – Тебе нравится ставить сценки по книжкам? – Нет, я просто хочу играть, – сказал я, проходя мимо блестящих в свете фонарей витрин, – Прямо как в телевизоре. – В телевизоре ведущие, – усмехнулась мама, – Хотя и актеры тоже есть. – Вот! – радостно вспоминая слово, подхватил я, – Я стану актером. – На какой же роли? – удивленно спросила мама, явно не ожидавшая от меня подобного заявления. – На роли самого главного человека, – заявил я с гордостью, – У которого есть очки и галстук. – Профессора какого-то, что ли? – рассмеялась мама, отводя меня от витрины, – Мы идем домой, Валентин. Я нехотя поплелся за ней. – Не профессора, мам, а директора! Самого главного, понимаешь? Усмехнувшись этим воспоминаниям, я щелкнул выключателем настольной лампы, и комната в мгновение ока погрузилась во тьму. Только стеклышко рамки поблескивало на краю письменного стола. Молодой человек в очках и галстуке подмигивал мне с рисунка, который я заботливо поместил под стекло после утреннего потопа. – Спокойной ночи, – пожелал я себе и, натягивая одеяло на голову, отвернулся к стене.