Никогда не была ошибкой

Холодная тяжелая горечь сдавливала мне грудь. Хотелось закричать, разбить что-нибудь, но я молча спускался вниз по лестнице, до белых костяшек сжимая в руке портфель. Было еще не очень поздно, но небо вновь заволокло тучами, и оно казалось свинцовым. Где-то в глубине души я смутно понимал, что ни о какой выставке не могло сегодня идти и речи, и это еще больше выбивало меня из колеи. До пяти оставалось еще почти два часа, но даже за это время вряд ли что-нибудь поменялось. У меня уже закончились пары и все, что я планировал делать – сидеть в кабинете, ожидая окончания семинара у АЯ-1, но я чувствовал только опустошение, у меня будто опустились руки. За все время, что я их знал, я еще ни разу по-настоящему не терял надежды. – Может быть, мне просто кажется? Может, если я буду строже или, наоборот, добрее, что-то изменится? Или, может, дело совсем не во мне? – эти мысли сплелись в единый клубок неразрешимых противоречий, начинавших терзать меня все больше с каждой проходившей минутой. Я спустился вниз и, не доходя до гардероба, чтобы не маячить на глазах у Нины Сергеевны, присел на лавку, закрывая лицо руками. Студенты, толпившиеся в очереди за куртками, время от времени странно косились в мою сторону. Но я не замечал их. Если бы я мог повернуть время вспять, я бы никогда не выбрал эту дорогу снова, и хотя то давление, с которым я столкнулся благодаря стараниям лишь одной группы, было каплей в море по сравнению с теми прекрасными перспективами, которые мне могло предложить преподавательство, груз эмоций оборачивал даже эту каплю настоящей трагедией. Может, все, чему меня учили эти годы, было ошибкой? Может, это правда, что моих методов было недостаточно? Утопая в этих безрадостных мыслях, я ни разу не поднял головы, когда кто-то проходил мимо. Пару раз в моей адрес прилетали смешки, и мне слышались в них голоса Астапова, Сашки, Марьяны… – Валентин Александрович, – чья-то осторожная рука опустилась мне на плечо, и голос неуверенно, но настойчиво несколько раз повторил мое имя. – Что опять? – раздраженно пробормотал я, ожидая встретиться взглядом с заведующей или Ларисой, – Р… Рита? Ее имя вырвалось у меня само, против воли, и я тут же поспешно умолк. – Что случилось? – как ни в чем не бывало, удивленно спросила она, – Вам нехорошо? – Нет, что ты… Все в порядке. Я просто немного устал, – растерянно выдавил я, – А почему ты не на паре? У вас ведь тест, насколько я помню… – Да… Тест. Но я подумала, что это важнее. – Что… важнее? – очень глупо моргая, в лоб спросил я. Вряд ли во всей группе нашелся бы человек, для которого что-то могло быть важнее теста. – Ну… – она тут же замялась, поймав мой взгляд, – Мне показалось, вам было обидно, что они… клеветали на вас. – Но клеветали ли? – проскользнула у меня мысль, но я тут же пресек ее. – Да, немного. Но ведь я уже говорил тебе, что если обижаться на каждое слово, ни на что другое просто не хватит сил, – аккуратно заметил я, но она, кажется, даже не слушала. – Но ведь вам было обидно. И мне тоже. Но про меня хотя бы сказали правду, а про вас… Я нахмурился, не вполне улавливая ее мысль. – Правду? Кто сказал? Этот разбойник Астапов? Да в жизни не пове-... – Да, – на полуслове прервала она вдруг, – Да. Это неприятно. Но он не солгал ни в чем, поэтому я не могу расстраиваться, но… Но… – Сейчас расплачется, – в безмолвном ужасе подумал я, – Но, черт возьми, о чем она? Я ничего не понимаю. – Присядь, – попросил я, уступая ей место на скамейке, – Ничего страшного. Здесь нет твоей вины. Если кто-то не умеет вести себя, это их проблема и их ответственность, – прямо как заведующая в первый день, судорожно соображая, говорил я, – Это просто недоразумение. Девушка замотала головой. – Нет, это правда. Правда, – повторила она отчаянно, – Про меня правда. Я вдруг начал смутно осознавать, о чем она, и у меня внутри все похолодело. – Правда про…? – Про все. Про то, что я писала в блокноте и про… цветок, – она не уточнила, какой, но я догадался. Или, по крайней мере, думал, что догадался. – Поэтому когда Демидов сказал это, я сначала расстроилась, но потом подумала, что он прав, – наблюдая за моим удивленным взглядом, продолжала она. Я поднялся с места, закладывая большие пальцы в карманы. – Послушай, Рита… – ее имя мне давалось с трудом, но я переборол это чувство, – Я, кажется, понимаю тебя, но… Как ты думаешь, что за этим последует? Я имею в виду, если я скажу, что принимаю твои чувства? Она опустила взгляд, пряча лицо под белесыми, заколотыми только с одной стороны, волосами. Что-то кольнуло мне в сердце, отдаваясь эхом по всему скованному от напряжения телу. Это больше не была жалость, не была досада, не была боль разбитого о реальность чувства собственной придуманной справедливости. Я хотел, но не мог понять, что происходило в ее душе, что толкало ее на то, чтобы так несмело, но в то же время отважно шаг за шагом продолжать балансировать на тоненькой линии, где любой шаг в сторону мог стать роковой ошибкой. Я и сам ходил по этой грани уже давно, постоянно поучая других, никогда при этом не пытаясь искренне исполнять все то, о чем читал лекции, лишь время от времени беспокоясь о том, что будет, если кто-то узнает. – Маргарита, – попытался я повторить серьезнее, но глупая улыбка, как непрошеный гость, исказила губы, – Это не шутка. Ты ведь понимаешь, о чем я? Она кивнула. – Я не могу вот так запросто… Знаешь я всегда думал, что мне казалось. Я преподаю у вас всего полтора месяца, – я говорил, не отрывая глаз от носков лакированных ботинок, уже не думая о том, мог кто-то слышать нас или мои слова терялись в шуме коридора, – Это неправильно. – Что, Валентин Александрович? – будто не расслышав, девушка подняла на меня полный неподдельного беспокойства взгляд, – Что вы сказали? – Да ничего, – я прикусил язык, – Это не имеет значения. Ты пойдешь на выставку? – Но ведь она через час. Знаете я, наверное, лучше пойду домой. Если Татьяна Викторовна меня увидит, это будет очень неприятно. По привычке, она вновь заторопилась, собирая лежавшие на скамейке вещи: шарф, пальто, перчатки, сумку… – Вот дурак, – ругал я себя, беспомощно разводя руками, силясь предпринять что-нибудь, но не понимая, как действовать. Я не мог так легко отпустить ее. – Подожди. Ты забыла кое-что, – быстро сказал я, останавливая ее сначала словами, а потом хватая за край рукава пальто, – Наверху, в моем кабинете. Это быстро, так что… Девушка в изумлении уставилась на меня, а потом перевела взгляд на руку, за которую я имел неосторожность схватить ее. – Что вам нужно? – Пожалуйста, пойдем со мной. – Хорошо, – она опустила руку, – Если это быстро. Это было глупо, худшее из всего, что пришло мне в голову, но в тот момент у меня было времени думать. Удержать – это все, что крутилось у меня на уме. Рита поднималась молча, отставая от меня на пару ступеней, но я терпеливо ждал ее, замедляясь намеренно, чтобы держаться на одном уровне. – Что забыла? – наконец осторожно спросила она, когда я отворил дверь, пропуская ее в пустую аудиторию. – Э-э… это, – я прекрасно знал, что выкручиваться придется на месте, но ничего умнее стихов придумать за эти пару минут был не в состоянии. Откашлявшись, я оперся о стол руками. Рита не сводила с меня взгляда, в котором одновременно читались ожидание и изумление. – В общем… Гм. Я когда-то писал стихи. Можно сказать, просто в школе баловался. Можешь не слушать стоя, присядь. – Вы что… Видели что-то из моих работ? – не на шутку пугаясь, спросила девушка, – И о чем вы… вообще? – Присядь, присядь, – я указал в сторону среднего ряда. Голос так и норовил потерять управление, я с трудом мог контролировать из ниоткуда взявшуюся дрожь, но начал, тем не менее, довольно бодро: – Одним ноябрьским теплым днем С тобой случайно повстречались В осеннем парке золотом, Не поздоровались, не попрощались. Как нити золота твои На солнце волосы блестели, А голубые ясные глаза Из-под ресниц застенчиво смотрели. Как света луч, как вспышка в темноте, На одно самое короткое мгновение, Я вдруг забыл про прошлую печаль, Угасшее с годами вдохновение. И я смотрел на эти ясные глаза, И точно знал, что никогда не наглядеться, На эти тонкие эскизные черты, Не позабыть, не оторвать от пробудившегося сердца. – Вы сами… это написали? – Да… Когда... Э-э, был в твоем возрасте. Я не понимал, догадалась ли она, какой смысл был вложен в эти на ходу сочиненные строки и связала ли она внешность лирической героини со своим образом, и оттого чувствовал еще большую неуверенность. Говоря напрямую, что думал в лицо Ларисе, здесь я затруднялся даже с тем, чтобы без запинки дать правдивый на простой вопрос. – Это все, что вы хотели мне… рассказать? – спросила она с осторожностью, догадываясь наверняка, что дело было вовсе не в том, что она что-нибудь забыла. – Пожалуй… Хотя нет, постой. Я хотел сказать это на выставке, но если ты хочешь пойти домой, у меня нет выбора. Маргарита… Остальная часть предложения была так скомкана, что я сам едва разобрал, что сказал. Единственное, что запечатлелось в памяти, был взгляд потрясенного до глубины души человека, который она, пусть не сразу, но все-таки подняла на меня. – Извини, я, наверное, не должен был, – тут же смешался я, – Если это слишком, ты можешь забыть об этом. Можешь никогда больше не заходить ко мне, никогда не… – Валентин Александрович, – это обращение из ее уст заставило меня встрепенуться, – Вы же не шутите?... Правда, не шутите? – Нет, конечно… Я сказал это, потому что правда так считаю, от чистого сердца… Если что-нибудь не так, ты скажи, я… Ее молчаливое изумление длилось всего минуту, но за эту минуту я успел уже раз пять пожалеть, столько же раз влепить себе мысленную пощечину и еще раз пожалеть. Если и была ситуация, когда пресловутая чаша морали и аморальности была для меня одинаково полна с обеих сторон, это было в тот дождливый ноябрьский вечер. – Это странно, да? – наконец, бледнея, выговорила девушка, – Я не хотела, чтобы так было, но… эти мысли сами лезли мне в голову. Извините меня. – Несмелая, но такая честная. Я все видел и читал по ее жестам, по коротким взглядам, отрывкам фраз и улыбкам, которые, я знал, предназначались только мне, – думал я про себя, стоя напротив нее, заложив руки за спину, – Мы едва знакомы, но я замечал ее, и она, кажется, знала это. Мы едва знакомы, но мне кажется, будто знали друг друга тысячу лет. И я не в силах отрицать это. – Я прошу прощения, и надеюсь, мы найдем… понимание, – в завершение своего неловкого заявления, я попытался загладить ситуацию. Совершенно потерянная, девушка не решалась выйти за порог. – Я наверное, выбрал самое неудачное время, но… в другой раз выставка будет только в марте, так что я подумал… Что лучше сейчас, чем никогда. – Подождите, – вдруг вздрогнула она, словно перебарывая какое-то противоречивое чувство, – Я пойду сегодня. Ключ выскользнул у меня из рук, осыпая безлюдный коридор раскатами неуместно заливистого звона. – Ты… пойдешь? Она кивнула, наклоняясь, чтобы поднять упавшее, но я перехватил ее руку. – Я так рад. Я хотел, чтобы ты пошла. – Валентин Александрович? – Я остался здесь, только ради этого. Я бы мог сейчас уже быть дома, но остался, потому что надеялся дождаться тебя. – О чем вы говорите? – так и спрашивало все ее растерянное трогательное существо. Временами мне даже казалось, что мы общались невербально, почти без слов. – Ничего, Рита. Все в порядке. Я просто счастлив. Никогда не думал, но, на самом деле, кажется, всегда ждал этого. И это то, что все это время крутилось у меня на языке. Ты прекрасная.