Никогда не была ошибкой

Я не озвучил вслух ничего из этого, но знал почти наверняка, что она понимала, что было что-то кроме обыкновенной симпатии в том, что я делал и говорил. Маргарита – это имя – единственное, что крутилось в моей голове с самого начала, с одного из тех дней, когда я увидел ее лицо, как услышал верный, но несмелый ответ на лекции по лингвистике. Я смотрел на всех одновременно: ни одна выходка Кирилла, ни один разговор двоечников на галерке не ускользал из моего поля зрения, но в то же время, я всегда больше всех замечал ее. Может, потому что она всегда пряталась за последними столами, может, потому что всегда вела себя тише всех. И тот рисунок, что она вручила мне… Он стал бесценным, своей не вычурной, простой, но в то же время присущей только ее стилю особенностью, отражая что-то, чего я никогда не видел в себе сам. Быть может, это было что-то в моей внешности, а, может, ее гибкое воображение собрало воедино качества моего характера, оформив их в портрет. Я не совсем понимал это, но не мог отвести от рисунка взгляд. – Тебе не холодно? – спросил я, когда мы стояли у входа вместе с другими галдящими и толпящимися посетителями. Быстро и насколько хватало глаз, я осмотрел разрумянившиеся на вечернем воздухе лица и, убедившись, что знакомых не было, облегченно вздохнул. Рита покачала головой, покрепче прижимая к себе сумку. Длинные волосы спадали ей на плечи и, минуя капюшон пальто, устремились вниз к бахроме клетчатого шарфа. Мы долго ждали, и уже начинали замерзать. Изо рта шел пар, и единственное, чему можно было радоваться было, пожалуй, то, что небо несколько разъяснилось и дождь перестал моросить. – Ты не жалеешь, что пошла? Может, все-таки, домой? – беспокоился я, вновь поддаваясь чувству гнетущей ответственности. – Нет, – коротко ответила она, делая шаг в сторону чуть-чуть подвинувшейся очереди, – Все хорошо. – Правда? Мне кажется, прохладно. Ночью мороз неслабо так бьет. Говорят, еще неделю-две, и снег выпадет. – А вы зиму не любите? – вдруг спросила она. – Не особенно, – признался я честно, – А ты? – Люблю. Зимой красиво и очень тихо. Я люблю тишину. На этом наша короткая беседа была прервана: второй вход в павильон наконец открыли, и теперь очередь могла разбиться на две. – Пойдем, – позвал я, кивая в сторону двери, – Так будет быстрее. Мне вспомнилось вдруг, как все прошлые годы я бывал здесь один – почти всегда, за исключением одного раза, когда упросил Витьку сходить со мной, но тогда его это совершенно не впечатлило. – Что я не видел там в твоих картинах? – все шутил он, – Ну, Левитон, ну, Елкин. У нас такие же в школе были в каждом учебнике. – Не Левитон, а Левитан. И какой еще Елкин, когда Шишкин? – сердился я. – Да ты не кипятись. Какая разница? Что Елкин, что Шишкин – картины-то одни и те же. Что мне на них смотреть? Я улыбнулся. Если бы здесь действительно выставлялись эти работы, я бы на это посмотрел. Это было бы событие с большой буквы. Однако я бы никогда не подумал, что выставка малоизвестных местных мастеров наделает столько шумихи и соберет толпу. Хотя дело, возможно, было отчасти в том, что вход был бесплатным для всех желающих. Рита держалась подальше от центра и не останавливалась больше, чем на полминуты, возле одной картины. Я едва успевал за ней, беспокоясь больше о том, как затруднительно будет отыскать друг друга, а не о картинах, которые никогда раньше не терпели неудач в том, чтобы удержать мое внимание. – Как тебе вот эта? – спросил я, чтобы прервать неловкую паузу, – Мне кажется, очень оригинальное сочетание цветов. Со стоявшего на подрамнике холста на нас сверху вниз смотрели обведенные золотистой краской окна ночного города, а по центру, словно маки в поле, разгорались фары черных машин. – Да, красиво, – неопределенно сказала Рита, – И вот эта тоже очень хорошая. – Ты права, – глядя на другой подрамник с белоснежно-розовыми гортензиями, кивнул я, – Тебе нравятся? – Цветы? Да… Они милые. – Гм. А мне очень нравятся эдельвейсы. Соглашаясь с каждым ее наблюдением, я не мог выкинуть из головы мысль о том, что она согласилась прийти сюда даже после слов Демидова, даже зная, что и здесь мог вполне найтись тот, кто не преминул бы сообщить, что нас видели. И хотя я сделал то же самое, разве мог я сравнивать себя с ней – такой хрупкой, что любая колкость могла бы, как цветок на тонком стебле, сломать ее? – Вы любите абстракционизм? – спросила она, отвлекая меня от роившихся хаотически мыслей, когда я застыл, не мигая глядя на аляпистый холст. – Нет, просто задумался. Неужели в чьих-то глазах этот набор пятен правда имеет смысл? – А мне очень нравится. Я здесь вижу реку, мост и… Похоже, на солнце, да? – она указала пальцем на мутное пятно неопределенной формы, – Это ведь искусство. Оно может быть любым. – Правда что ли? – удивленно думал я про себя, не сводя задумчиво-любопытного взгляда с ее аккуратного, будто выверенного и очерченного по всем правилам рисования, профиля, – Если бы я мог, я бы сказал, что еще напоминало мне в тот момент об искусстве. – Смотри, Маргарита, вот еще интересный рисунок, – именно «рисунок»: на небольшой по размере картине был изображен в рост неизвестный мужчина. Он был в черном фраке и синем шарфе – единственном цветном пятне среди черно-белых оттенков фона. – Графика – это здорово, – соглашаясь, кивнула Рита, и вдруг заморгала, потупив взгляд, – Мне вдруг показалось… что он похож на вас. – На меня? – я вгляделся в с трудом читаемые за шарфом и очками черты лица и с сомнением покачал головой, – Скорее, на Сергея Геннадьевича. Хотя тебе, наверное, виднее. – А Сергей Геннадьевич – это…? – Ассистент с нашей кафедры. Тоже в очках, но у него волосы светлее. Впрочем, здесь они довольно темные, так что, пожалуй, я соглашусь. – Правда? Это так здорово… Мы дошли до конца первого ряда и, протиснувшись на другую сторону, стали смотреть второй. Я старался вглядываться в каждый штрих и каждый мазок кисти, комментировал, поправляя очки, чтобы казаться опытнее, но в конечном счете снова находил свой взгляд блуждающим по краям ее слабой полуулыбки. – Вот и последняя, – со вздохом заметила Рита, возвращаясь в начало зала. Из открытой двери, где на входе продолжали толпиться люди, по ногам несло морозным вечерним воздухом. – Мне казалось, что в прошлом году было чуточку интереснее, – задумчиво заметил я, – Но и в этом тоже неплохо. Мне больше всего понравился тот пейзаж с мостом. – А мне та картина в графике, – тихо сказала Рита. – Да… Чтобы передать эмоции, не используя цвета, нужно обладать определенными навыками. – Вы так думаете? Мне, наоборот, казалось, что, чем меньше цветов, тем эмоциональнее, – глядя куда-то в дальний конец зала, возразила она. – Может быть, это потому что монохром заставляет воображение добавлять краски, – согласился я, удивляясь этой неожиданной мысли, – Можно я спрошу кое-что? – Да, конечно. – Поэтому все портреты в твоем блокноте… черно-белые? Она заморгала, будто я спросил о чем-то неподобающем. – Н-нет… Это просто… Я всегда так рисую. – А масло и акварель тебе не нравятся? – Нравятся, но ими немного сложнее рисовать. И, к сожалению, их нельзя принести на пары. Я улыбнулся и отвернулся, сам смутившись своей улыбки. Если бы она только знала, что приходило мне на ум, каждый раз, когда я видел ее полный недоумения искренний и доверчивый взгляд. Это, кажется, было впервые, когда что-то настолько зацепило мое внимание. – А какие художники тебе нравятся? – спросил я, когда мы оказались на улице. Ветер стих; воздух стоял неподвижно, скованный первыми ноябрьскими заморозками. – Я не очень знаю художников, – чистосердечно призналась она, и мне показалось, что ей стало за это стыдно, – Но мне нравятся разные стили. Например, импрессионизм и минимализм. Знаете, это когда очень здорово смотрится, но не так много деталей. – Да, и мне. А еще постимпрессионизм и модернизм. Иногда хочется чего-нибудь специфического. – А реализм вам нравится? – Когда как, – уклончиво ответил я, вспоминая ее рисунки, – Если какой-то определенный, то да. – Определенный? Но мне казалось, все работы в реализме очень похожи, – нерешительно возразила она, – Вы так не думаете? – Да, наверное, – я щелкнул зажигалкой, и огонек сигареты, как светлячок, мигнул во мраке слабо освещенной аллеи, – Но все равно у каждого свой стиль. Мы дошли до калитки, почти не разговаривая, и должны были разделиться, но я ничего не мог поделать с внезапно возникшим чувством. – Тебе далеко идти? – Нет, не очень. Всего три улицы. – Но уже темно. Может… проводить тебя? – как впервые в жизни предлагающий что-то девушке школьник, осторожно попросил я. – Что вы, Валентин Александрович… Вам ведь тоже нужно домой. Уже поздно. Вас, наверное, ждут. – Ждут, – грустно усмехнулся я про себя, – Если бы ждали, я бы не стоял здесь. – Ты уверена? – Да… Не хочу вас задерживать. И спасибо за выставку. – Да не за что. Это ведь ты составила мне компанию, поэтому это я, наверное, должен благодарить, – дым от сигареты поднимался тоненькой струйкой вверх, я повертел ее в пальцах и уронил на землю. – Но мне тоже… Не с кем было идти. Никто в группе больше не интересуется рисованием, – смущенно призналась девушка, – Я сначала собиралась идти одна. – Я тоже, но потом подумал, что… мне хватило одиночества прошлых лет. Я улыбнулся, чтобы не звучать слишком драматично, но пробежавшее по лицу печальное выражение не ускользнуло от ее глаз. – Вы всегда ходили один? – с сожалением спросила она, – Вам, наверное, было грустно? Я пожал плечами и затоптал сигарету. – Ладно, Маргарита. Заболтались мы что-то. Уже полседьмого. Тогда до понедельника? – Да… До понедельника, – попрощалась она, но не сделала и шага в сторону от калитки, – Валентин Александрович, подождите. – Что такое? – обернулся я, втайне ждавший этого обращения. – Нет, ничего. До свидания. – До свидания, – никогда не думал, что увижу в этом слове двоякий смысл. – До свидания, Рита. До свидания, которое, – как я надеялся, – Еще раз состоится однажды. Потому что я буду ждать.