Никогда не была ошибкой

– Может! Может! – кричало что-то внутри меня, я не мог говорить, не мог даже поднять глаза, чтобы признать реальность, – Это была она. Наверняка она. Потому что едва ли в целом городе нашлась другая Рита, которая… – Вы уверены, что она влюблена? То есть… Э-эм. – Валентин Александрович... – соседка покачала головой, оставляя в сторону банки. Я подумал, что она рассердилась и уже приготовился к худшему. И даже если я ошибся и это была другая девушка, это не сделало бы мне чести, потому что эта реакция и так выдала меня с головой. – Вот уж не ожидала, – старушка опустилась на табуретку, прижимая пальцы к вискам, – Подумать не могла, что это мог быть ты. Если бы я знала раньше, я бы ей сказала. У меня на сердце чуть-чуть отлегло, потому что я видел, что она была удивлена, но не злилась. – Лилия Васильевна, я умоляю, извините. Если это была ошибка, то я беру слова назад. Но если это та самая Рита… – Та самая, та самая, – повторила она растерянно, – То-то я вспомнила, что она мне говорила, что он носит очки, и что у него волосы, как у тебя, волнистые… Я вздохнул, принимая поражение. – Да, Лилия Васильевна… Кажется, это не ошибка. – Боже мой, Валентин, – вдруг запричитала старушка, вскакивая со стула, – И что же мы будем делать? Что ты будешь делать, Валюша? Ее неожиданно участливый тон смутил меня: я рассчитывал услышать что угодно, но не поддержку, не принимающее сочувствие. – Ты, наверное, должен был рассказать ей. Она говорила мне, что он, то есть ты, приглашал ее в парк на выставку. – И она уже знает? – я едва сдерживал изумление, – Наша встреча уже стала предметом обсуждения общественности? Не хватало еще, чтобы дошло до ректора. – Лилия Васильевна, – попросил я серьезно, помогая ей сесть обратно, – Я прошу вас…. Это очень важно. Не рассказывайте никому об этом. Лучше даже, чтобы Рита сама не знала. Будет очень неприятно, если дойдет до института. Мне очень не поздоровится. Я надеюсь, вы понимаете? – Понимаю, Валентин, понимаю. Мой рот на замке, – быстро согласилась она, – Но скажи мне, как же так вышло? Неужели она сама подошла к тебе? Наша застенчивая Рита… – Не совсем. Это… длинная история, – уклончиво ответил я, – Мне, наверное, пора, Лилия Васильевна. – Хорошо. Только не забудь мой гостинец, – она потянулась за пакетом, но не смогла взять его, хватаясь за поясницу,– Ох… Болит! Но я ничего не скажу ей. Можешь быть в этом уверен. – Спасибо вам огромное, – я откланялся и вышел на лестницу. Сердце бешено стучало в груди, и я уже в который раз с неприятным удивлением отмечал собственную неопытность и наивную надежду на то, что все измениться само самой. Но я должен быть сделать хотя бы полшага к цели. Сам что-нибудь сказать, сам наконец решить, что должно было происходить дальше. Как и сказал Сашка, все это время мне не хватало смелости и даже некого отчаянно безрассудства, но я был таким с детства, и едва мог представить себя поступающим как-то иначе. В четверг АЯ-1 со скрипом продолжала учить фонетику. Они уже проходили ее оба семестра на первом курсе, и тем не менее, когда я попытался копнуть глубже, то оказалось, что никто толком ничего не помнил, будто за лето кто-то начисто вытер воспоминания, оставив в и без того не обремененных ничем умах чистый лист. – Та-ак, – я прошелся по кабинету, – И что это значит? Никто не знает? Очень интересно. Кто у вас вел фонетику в прошлом году? – А… Да козел этот, как его? Петрович. Скучный такой. – Астапов, – я осадил его ледяным тоном, – Оценочные суждения прошу оставить при себе. – Игорь Петрович у нас вел, – вмешалась Маша, – И вовсе не скучный. Обычный преподаватель. Это тебе, Кирилл, все скучно, потому что ты разгильдяй. – Гм. То есть вы хотите сказать, что его никто не слушал? – Да слушали, – лениво протянула Лиза, – Правда, не лучше, чем вас. – Все ясно, – пробормотал я себе под нос, – Тогда сделаем так. Я дам вам время прочитать параграф, потом вы все закроете, возьмете листочки и напишите, что помните. В любом количестве. Понятно? – Не-ет!– хором завопили на галерке, – Валентин Александрович, это нечестно! Вы нас совсем не щадите. Вот сейчас мы вас как заставим писать что-нибудь, посмотрим, что из этого выйдет! – Хотите, чтобы я писал тоже? Ладно, идет, – усмехнулся я, возвращаясь к столу, – Астапов, проследи, чтобы я не списывал. – Да ну, серьезно? Вот дает! – захихикал Демидов, – Чур я проверять буду. Готовьтесь, профессор, двойка вам будет за этот тест! – Это не тест, идиот, – Валя стукнула Демидова учебником, и он мигом умолк, состроив обиженную мину. Я поднял руку, призывая к молчанию, но никто не заметил этого: аудитория загудела еще больше. – Ти-ши-на! – Чего вы надрываетесь, мы не глухие, – Синицын оторвал от парты взлохмаченную голову, – Уже и поспать нельзя. – Костя. Спать надо дома, а сейчас мы открываем учебник и читаем что…? Что я сказал? Не знаешь? Потому что не слушаешь. Вика, дай ему, пожалуйста учебник, а себе возьми у Иванова. Вика послушно отдала свое пособие Синицыну, который, к слову сказать, так и не открыл его до конца пары. – Дорогие мои, вы сюда работать пришли, а не прохлаждаться. У кого будут двойки, приглашу на субботник в конце недели. Сдаем листочки. – Ну вас с вашими двойками, – проходя мимо моего стола проворчал Астапов, – Делать мне больше нечего, как на субботники ходить. – Кирилл, – остановил я его, – Имей совесть, подпиши свои каракули. Ты думаешь, что я за это время не научился отличать твой почерк? – Сами подпишите, – не оборачиваясь бросил он, – Пошли на улицу, Словарь. – Пойдем, – Славка всучил мне мятую бумажку, и они оба скрылись за дверью. Я задумчиво посмотрел им вслед, сложил работы стопкой и опустил в портфель. Но потом передумал и вынул одну обратно. – Классификация звуков речи. Цветкова Маргарита. Девятнадцатое ноября, – прочитал я первые строчки, как всегда аккуратные и ровные, будто буквы выводили по прописям. – Рита, Рита… – я вздохнул и щелкнул ручкой. Один раз, второй, третий, пятый… Если бы не тот факт, что перерыв был коротким, я бы просидел так еще около часа, бессмысленно глядя в лист, поднося кончик ручки к бумаге, снова отнимая его и пытаясь сообразить, что бы подошло больше. – Давай ты должен, – я вывел несколько первых букв, зачеркнул и начал сначала. Портить такую аккуратную работу было так жалко, что я кусал губы от досады. Но по-другому не получалось, и как бы я ни старался, меня хватило лишь на пару коротких строк: – Маргарита! Давай встретимся в парке. В воскресенье в двенадцать дня. – Я так надеюсь, она придет. Я надеюсь, дождя не будет, – как заклинание шептал я, спускаясь на первый этаж, вновь не замечая никого и ничего вокруг. Мы с ней не говорили всего два дня, но они показались мне унылой вечностью. Я не мог и не хотел ее спрашивать, и она сама ни разу не подняла руку, даже если знала ответ на паре. В коридоре я столкнулся с кем-то и рассеянно поднимая взгляд обнаружил, что передо мной стояла заведующая кафедрой. – Валентин Александрович, вы вообще под ноги смотрите, когда ходите? – неожиданно резко спросила она, – Вы едва не сбили меня! Помимо вас здесь полно народу. Она нахмурилась и откашлялась в крайней недоумении. – Д-да, извините, – я поправил сползшие с носа очки, – Извините, Валентина Николаевна. – Свои извинения оставьте при себе и лучше скажите, почему вы до сих пор не зашли к проректору. Она с утра ждет вас у себя в кабинете. – Извините. Вы сказали, к проректору? – искренне изумился я, но тут же вытянулся по струнке, ибо взгляд заведующей был таким, что любого приковал бы на месте, – Да, я помню. Сейчас зайду. – А что вас так удивляет? Я вам говорила уже, что она недавно вышла из отпуска. Или вы уже не помните? – Помню, – согласился я примирительно, – Извините еще раз. Сейчас зайду. – Гм, – только и хмыкнула заведующая, провожая меня возмущенным взглядом, – Крайне неподобающее поведение, Валентин Александрович! Я знал, что в последнее время казался странным, но по какой-то причине это больше не заботило меня так сильно, как поначалу. Даже когда мне в спину кидали косые взгляды, я не вздрагивал или, что еще хуже, не начинал сразу оправдываться, как бы обязательно сделал раньше. – Мне нужно сказать ей. Я обязан, – напоминал я себе каждую минуту, вспоминая снова и снова тот разговор в кафе. Конечно, я хотел этого. И, конечно, не мог ошибиться в чувствах, но моя нерешительность портила всю картину, и это нужно было немедленно исправлять. – Хорошо, я приду, – прочитал я с обратной стороны листа после пары в субботу, и у меня задрожали руки. Короткие записки, которые она оставляла порой на полях в тетради, вызывали во мне столько чувств, и в одном я мог признаться точно: меня подкупала ее искренность. Ей было страшно, возможно, даже больше, чем мне, но это она была той, кто вручил мне рисунок, той, кто отдал мне блокнот, и, в конце концов, той, кто заговорил со мной тогда в холле. – Маргарита, – я остановил ее, когда остальные были уже в коридоре, – Ты… правда придешь? Она удивленно посмотрела на меня, но через некоторое время кивнула, быстро разворачиваясь к двери. – И как это понимать? – растерялся я, – Это значило «да»? Она снова кивнула, не говоря ни слова. – Пожалуйста, подожди. Я… хотел попросить тебя не забыть зонтик. И одеться теплее. На этой неделе обещали снег. – Хорошо, – согласилась она едва слышно, – Я запомню. – Подожди, – я едва мог сдерживать накопившиеся за это время эмоции, – Еще кое-что. Я протянул руку, но прежде, чем успел дотронуться до ее ладони, отдернул ее, будто прикоснулся к горячим углям. Это было глупо, и не могло не вызвать улыбку. – Все в порядке? – непонимающе заморгала Рита. – В полном, – заверил я, – Можешь идти… – Хорошо, – она переступила порог, но обернулась, будто бы хотела что-то сказать. – Я тебя не задерживаю. – Спасибо, – она выпорхнула в коридор, прикрывая за собой дверь. Я присел за парту и уставился в пол изумленным взглядом. – Как я буду вести следующую пару, – вертелось в на мгновение опустевшей от всяких других мыслей голове, – И какие могут быть пары вообще, если она согласилась и придет завтра? А она наверняка придет! – Валентин Александрович, – кто-то звал меня, но я спал и никак не мог поднять отяжелевшие веки, – Валентин Александрович… Я вскочил. На часах было четыре тридцать. – Черт, как рано, – пробормотал я, лег и повернулся к стене, – И приснится же! Но поспать мне не удалось. Хотя было еще темно, и рассвета не предвиделось аж до половины девятого, я ворочался, то проваливаясь в сон, то опять открывая глаза. Кто-то или что-то преследовало меня там в дебрях подсознания, пока я спал, и не прекращало звать по имени. Будто огромный снежный ком всех моих впечатлений, надежд и страхов мчался за мной с горы, норовя догнать и похоронить под своей внушительной массой, но я не давал ему, просыпаясь, как только он подбирался ближе. Это был мучительный, длинный сон – один из тех, от которых невозможно так просто избавиться, – и когда наконец раздалась трель будильника, я столкнул его с тумбочки, а сам даже не подумал сдвинуться с места. Если бы не белый свет, ударивший в окно ближе к полудню, я бы, наверное, не проснулся. – Рита! – вспомнил я, бледнея и хватаясь за голову, – Я чуть все не проспал! Быстрее, чем в то утро, мне не приходилось собираться даже будучи ребенком, когда мы с друзьями тренировались делать это, пока горела одна обыкновенная спичка. – Рита! Рита,!– со всех ног, запинаясь, я бежал по набережной, потом через переулки и вдоль многолюдного проспекта, где едва не влетел в фонарный столб и чудом разминувшись с велосипедистом, от которого выслушал парочку не самых лестных слов. Парк находился километрах в двух от моего дома, но дорога до него была настолько замысловатой, что мне пришлось огибать около пяти разных перекрестков, чтобы попасть туда. – Рита! – выдохнул я, тормозя возле входа и бросая взгляд на часы, – Без трех двенадцать. Один взгляд вдоль ограды с обеих сторон давал понять, что даже несмотря на свою оплошность, я оказался быстрее. – Не опоздал, – я опустился на скамейку напротив входа, – Мне очень повезло. – Валентин Александрович, – чьи-то пальцы в перчатке мягко дотронулись до моего плеча, – Добрый… день. – Маргарита, – я обернулся с замирающим сердцем, – Ты уже была здесь? Как давно? – Не очень. Минут пятнадцать, я думаю, – проронила она, удивленно моргая, – Но ведь вы сказали ровно в полдень, так что я сама виновата, что так рано пришла. И вы… вы не опоздали. – У меня на лице все написано? – смутился я, – Ты не замерзла? – Нет, что вы… Все в порядке. Мы оба неловко замолчали. Мой взгляд невольно зацепился за ее опущенные ресницы, из-под которых, как пятнышки ясного неба проглядывали светлые голубые глаза. – Послушай, – позвал я ее, и она подняла голову, – Мы можем присесть, пожалуйста? Парк – это такое место, где кто угодно может случайно встретиться, поэтому я предложил прийти именно сюда. Я подумал, что нам нужно поговорить, – голос сразу начал подрагивать, но я старался держать себя в руках, – Это для меня очень важно. Она кивнула, опускаясь рядом. Ее руки были в напряжении сжаты на коленях, губы плотно сомкнуты. – Я хотел спросить тебя насчет того, что ты думаешь о… нас и о том, что ты предпочтешь больше, – продолжал я ровным тоном, чувствуя, однако, как кровь начинала приливать к вискам, – Сказать «да» или отступить, потому что правила говорят, что… подобное запрещается? Я уверен, что ты понимаешь, о чем я. Я не заставляю тебя отвечать сейчас и вообще когда-либо, но если бы только… Если бы ты ответила, я был бы так рад. Прости, что так долго молчал об этом. Я не знал, как подступиться к делу, и сдавал назад каждый раз, когда у меня был шанс. С моей стороны это было некрасиво. И мне жаль, если это вызвало неудобства. Мне казалось, будто это говорил не я, а кто-то другой, живший где-то в глубине того темного подсознания, что порождало ночные кошмары, превращая мое существование в вечную борьбу между мнимой правильностью и таким реальным нейтралитетом. Я всегда выбирал второе, неосознанно, но настойчиво прорезая себе путь по волнам против течения, но затем оно снова сбивало меня с ног. С того самого дня, как я впервые задумался о том, что я мог и чего не мог делать в жизни. Девушка молчала, опустив голову. Ее пальцы нервно перебирали завязки куртки. Я щелкнул зажигалкой и закурил. – Валентин Александрович, – вдруг сказала она, – Вы, наверное, неправильно меня поняли. Если вас обременяет это, я могу перестать… Это ведь был мой рисунок, и я первая подошла. Вы всегда были очень добры ко мне, но… Вы добры ко всем другим тоже, правда? И… Если... – она вдруг запнулась и сделала длинную паузу, – Если вам тяжело принять это или вы не хотите, я не буду… – Маргарита, – изумился я, – О чем ты говоришь? – Я… Ну, ведь вам, кажется, было очень неудобно, когда я с вами заговаривала. И я слышала, как на вас сердилась заведующая. Это неправильно… Я хочу сказать, что я не хочу быть причиной ухудшения вашей репутации. Извините меня… Я бросил сигарету в урну. Рита дышала тихо, но порывисто, будто какие-то еще, никогда до этого не произнесенные вслух слова, так и порывались наружу. – Ну, что такое?… – я опустил руку ей на плечо. – Валентин Александрович, разве… Разве вам не нравится декан? – сказала она наконец, – Пару раз я видела вас вместе, а Кирилл сказал, что вы однажды провожали ее до дома. Я побледнел от ужаса. От Астапова можно было ожидать чего угодно, в чем я больше не сомневался. Но чтобы такое? И как еще он мог об этом узнать, кроме как не ползая за нами по кустам и подслушивая? – Нет, неправда, – слабо и растерянно возразил я, – Конечно, нет. А что еще он тебе сказал? – Он смеялся. И сказал, что такого, как вы, невозможно по…любить. Ее плечи мелко задрожали, голова печально опустилась на грудь. – Пустяки, глупости, – возразил я, нервно сглатывая, – Я уже говорил тебе, что он много болтает всякого и не надо слушать его. Полюбить! Вот так штука… Что угодно, но никак я не представлял себе этой сцены, этих слов, срывающихся вот так запросто с ее губ. И опять она была тем, кто имел смелость первой сказать мне правду. – Нет, это я много болтаю… Вы не слушайте, – продолжала она, смутившись, – Вы взрослый человек и сами за себя решаете. Я ведь тоже видела… Если это правда декан, то… – Нет, – с жаром остановил я ее, – Это не она. Она мне никогда не нравилась. Проходившие мимо входа люди беспрестанно оборачивались на нас, но мне было все равно: среди них не мелькало знакомых лиц, и это было достаточно, чтобы дать свободу эмоциям. – Валентин Александрович, – глаза девушки изумленно расширились, – Вы…? – Да, я, – продолжал я взволнованным тоном, – Никогда не любил никого, кроме одной девушки в старшей школе. А сейчас я совсем один. – То есть… – она побледнела. Я застыл на месте, не в силах сесть обратно на лавку, с которой вскочил в порыве. Это никогда не была Лариса или кто-то еще, кто не видел во мне ничего большего, чем зубрилу с карикатур. Это была она – Рита, застенчивая улыбка которой каждый раз снилась мне по ночам. – Это не Лариса, – повторил я, опуская руки, – Не Валентина Николаевна, не заведующая по воспитанию и вообще никто, кроме… Это ты, Маргарита! Мне показалось, что она сейчас встанет и уйдет прочь, но она осталась сидеть на скамье, как прикованная. Что-то блеснуло в ее глазах, и она уставилась себе под ноги. Резкий обжигающий ветер заставлял меня переступать с ноги на ногу, пряча в карманы голые руки. – Может, пойдем? Заглянем в какое-нибудь кафе? – осторожно предложил я, но она продолжала сидеть на месте, – Что с тобой, Маргарита? – Валентин Александрович! Я не успел даже сообразить, как она уже оказалась в моих объятиях. Я отступил назад, но она лишь крепче сцепила руки вокруг моего черного замшевого пальто. – Что случилось? – очки съехали с переносицы. – Нет… ничего. Все в порядке. – Ты… ты не плачешь? – Нет, совсем нет, – всхлипнула она, утыкаясь лицом в концы моего шарфа, обернутого поверх поднятого воротника, – Я просто подумала, что вы такой добрый. – Ерунда, – покраснел я, – Я всего-навсего принял твое признание. В этом нет ничего… такого. – Есть! – она подняла на меня полные слез глаза, – Есть. Потому что я бы никогда не смогла смотреть так же на кого-нибудь, кроме вас. Я… – Я тоже люблю тебя, Маргарита, – вырвалось у меня, но я был рад, что наконец сказал это, – И мне жаль, что я заставил тебя думать иначе. Я бы не останавливал тебя каждый раз после пары, не оставлял записки в твоей тетради, не смотрел постоянно на последние парты, если бы у меня были иные чувства. – Правда? – все еще не веря, продолжала плакать она, – Вы такой хороший. – Боже мой, – я приложил руку ко лбу, – У меня, похоже, температура. – Все хорошо? – обеспокоенно спросила она. – Да, наверное… Просто я подумал, что теперь никогда не смогу забыть этот парк. Эта лавочку и деревья. Это место навсегда останется в моей памяти, как и то, что ты только что сказала. Прошу, повтори это снова. – Про то, что вы… добрый? – смутилась она, – Это правда, поэтому я могу сколько угодно повторять это. – Нет, нет, – я аккуратно разжал ее руки, все еще обвивавшие мою поясницу, – Что ты будешь смотреть только на меня. Всегда. – Я буду, – просто согласилась она. Я взял ее руку в белой узорчатой перчатке и сжал в своей. – Сегодня и правда холодно. Может быть, ты все же хочешь зайти в кафе? Она покачала головой. – Подождите немного, Валентин Александрович. – Ветер все усиливается, – про себя удивился я, – Того и гляди, снег… пойдет. – Смотрите, – Рита подняла свободную руку ладошкой вверх, – Снегопад начинается! – Как в воду глядел, – я тоже поднял руку. Мелкие снежинки, кружась, несмело приземлялись на мою сухую покрасневшую от мороза руку, но я не стал спрятать ее в карман. Рита, будто бы впервые видела их, во все глаза уставилась на обращавшиеся блестящими капельками снежинки. – Ну вот. Уже таят, – с сожалением протянула она, – Мне всегда так жалко, ведь они такие красивые, правда Валентин Александрович? – Правда, – согласился я и подумал, что она сама была как снежинка. Слишком скромная, чтобы не таять, но достаточно отчаянная, чтобы упасть… – Как снег на голову, – прибавил я мысленно и перевел взгляд на Риту. Это время года всегда казалось мне слишком холодным и неприветливым, но сейчас, когда она улыбалась, как ребенок радуясь снегу, это чувство не могло не передаваться и мне. – Зимой сессия, – вспомнил я вдруг, – И итоговый тест по лингвистике у вашего курса. Ты, наверное, знаешь. – Конечно, – она продолжала улыбаться, – Но я не боюсь. – Потому что это тест со мной? – не удержался я. Она заморгала растерянно. – Нет. Просто не боюсь. – А-а, – догадался я, – Я видел ведомость за два прошлых семестра. У тебя все пятерки. Мой предмет у тебя тоже будет на пять, – после некоторой паузы прибавил я задумчиво, – В этом ты можешь не сомневаться. – Почему? – это замечание, кажется, удивило ее. – Потому что… – я наклонился так, что края моей длинной челки задели ее разрумянившиеся щеки, – Ты умница. Она отступила на полшага назад, но я не позволил ей увернуться. – Я впервые вижу кого-то, кто настолько бы разделял мою страсть к учебе. Скажи честно, ты тоже? – Нет, – с трудом выговорила она, – То есть… да. Вы так близко. – А тебе не нравится? – Н-нравится. – Тогда, пожалуйста, давай еще капельку постоим вот так, – я обнял ее и притянул к себе. Еще пару сантиметров и наши губы встретились бы, но я вовремя отпрянул. Если бы это произошло сейчас, что бы я делал в другой раз при встрече? А я знал, что это следующий раз наступит, и всей душой жаждал этого. Она разжала руки и поспешила отвести взгляд. Кажется, ей хватило того, что я был достаточно близко, чтобы почувствовать на своей коже мое дыхание. – Валентин Александрович, отпустите, пожалуйста. – Да, конечно, – я поспешил ослабить объятия, – Извини меня. – Нет… Я очень рада. Просто немного голова кружится. – У меня тоже, – признался я, – Но это такое прекрасное чувство. Я едва мог собраться с мыслями, когда мы сидели в кафе, говоря о чем-то отвлеченном от темы. На короткий миг, длившийся лишь то время, пока мы не распрощались возле ее подъезда, я почувствовал себя по-настоящему счастливым и успел даже позабыть о том, что каждый день терзало мою душу, не давая покоя ни днем, ни ночью. – Все возможно, – в сладком забытье думал я, – И с оценками бандитов разобраться, и с заведующей проблемы обговорить. Все решаемо. Лишь бы только… она оставалась здесь. Лишь бы только я мог прикасаться к ней. Остальное было неважно. – Валентин Александрович, – спросила Рита, опуская в чашку кусочек сахара, – А вы далеко живете? – Нет, не очень. Через пару улиц от университета. Можно пешком дойти. Я поэтому не вожу. Она кивнула. – И я тоже близко живу… Ну, вы знаете, – она замолчала, будто бы смутившись мысли о субботнем вечере на выставке. – Да, я помню. Все хотел спросить… Почему ты пошла именно на лингвистику? Все-таки этот вуз предлагает много других программ. Есть и филология, и международные коммуникации, и преподавание иностранного… Это же все смежные дисциплины. – Я… Просто мне всегда нравилось изучать английский. Но я никогда не знала, что выбрать. Мне говорили, что лучше пойти на перевод, но я… не смогла сдать вступительные. – Вот так? – я опустил вилку, которой уже собирался взять пирожное, – Вступительные? – Да… – продолжала она, рассеянно улыбаясь, – Это было так глупо. Я просто не смогла ничего сказать. У меня от волнения отнялся голос, и они все смотрели на меня, как на немую. А потом сказали, что я не знаю язык и прогнали с экзамена. Поэтому я не прошла. Я видел, как неловко ей было об этом говорить и перевел тему. – А… У нас на кафедре как вступительные проходили? – У нас был письменный экзамен, который я сдала на пять с минусом. – С минусом? – Да, потому что… Я не смогла вспомнить, как пишется слово «лингвистика» на английском. Это тоже было ужасно, но… Думаю, это от волнения. – Ничего страшного, – согласился я, улыбаясь, – У тебя ведь пятерка. И ты прошла. Знаешь… У меня тоже были моменты. Однажды я забыл, как сказать свое имя на английском. Это было на первом курсе, когда к нам только пришел Попов. Он очень известный профессор, и мы слышали его фамилию, будучи еще школьниками в языковой гимназии. Я так разволновался, что забыл свое имя. Это было очень забавно. Я усмехнулся, предаваясь воспоминаниям, и Рита на другом конце стола тоже заулыбалась. – А еще как-то раз я перепутал слова «рожденный» и «гореть», сказав, что Эдуард Сепир был сожжен в 1884. Жестоко, потому что тогда он только появился на свет. – Это было на лексикологии? – неожиданно весело рассмеялась Рита. – Нет, на лингвистике. Но не суть важно. Я рад, что Виктор Сергеевич этого не слышал, потому что я очень уважал его. – А вы всегда хорошо учились? – Бывали и трудные времена, но, в целом, да. Один раз у меня была четверка по фонетике, из-за того, я забыл транскрипционные значки. – Я… тоже иногда их забываю, – честно призналась Рита, – То есть, забывала на первом курсе, но сейчас уже нет. – Наверное, это извечная проблема всех студентов иностранного, – резонно заметил я, – Слушай, а ты… Думала уже о том, что будешь делать, когда выпустишься? Мысль о том, что однажды ей, как и мне в прошлом, придется выбирать, куда идти дальше, вызывала странное беспокойство. Я никогда не думал, что мог ошибиться с выбором, но то, как обошлись со мной на новом месте, сильно пошатнуло мою уверенность. – Ты никогда не думала пойти преподавать? – Нет, что вы… Мне кажется, я не смогла бы. Меня никто бы не воспринимал всерьез, – сходу отказалась она взволнованным голосом, – Но я с радостью пошла бы учиться дальше, если будет возможность. Я… хочу быть как вы. Я отхлебнул из кружки и, не отрывая краешек от губ, поднял глаза на Риту. – Что ты сказала? – Я тоже хочу быть аспирантом... Мне тяжело даются разговоры, но если бы я могла что-то писать, это было бы замечательно. – Научные исследования, ты имеешь в виду? – Да… И кандидатскую тоже. Это ведь как диплом, правильно? – Что-то похожее, но немного сложнее. – Если вы справились, тогда и я смогу, – задумчиво проговорила она, переводя взгляд на проходивших мимо нашего столика посетителей, – Вы часто бываете здесь? – Нет, – я пожал плечами, – Впервые. Но всегда хотел зайти. Мне говорили, здесь хороший кофе. И, кажется, так и есть. – А я не задержала вас? – спросила она, – Уже почти половина второго. – Нет-нет, у меня полно времени. Сегодня ведь воскресенье. Или… у тебя какие-то дела? Девушка покачала головой. – Я думала только о том, чтобы не помешать вам. Вам, наверное, нужно готовиться к лекциям? – Да, – я неопределенно махнул рукой, – Нужно, конечно. Но… Думаю, сегодня это может подождать. Я хотел поговорить с тобой и очень рад, что у меня это получилось. Скажи, разве… ты не думала о том, что нам стоило все обсудить? – Думала. Но… мне было слишком страшно, поэтому я ничего не делала. Простите. – Не извиняйся, – снова повторил я. Я уже говорил ей это, и где-то в глубине души знал, почему это слово раз за разом срывалось с ее губ – так же, как и я, она пыталась сделать все, чтобы сохранить видимость формальности и не задеть ненароком тонкую кромку льда, на который так неизбежно наступали все преподаватели и студенты, оказавшиеся на нашем месте. – Рита, – обратился я к ней, – Я бы хотел спросить. Если бы я снова пригласил тебя куда-нибудь в конце недели, ты… согласилась бы? Сильное чувство, будто тисками, сдавило мне грудь: в конце концов, никто не застрахован от отказа, но она лишь кивнула. – Ты уверена? А если я скажу, что это… будет более приватная встреча, чем сейчас? Под приватностью я не имел ничего выходящего за рамки, но она, кажется, неверно поняла, пряча лицо в длинные рукава своего сиреневого свитера. – Я имел в виду, что… Чашка недопитого кофе выскользнула из моих рук и, как в замедленной съемке, сделав два оборота в воздухе, приземлилась мне на колени, окатывая и брюки, и пиджак, каплями въедливых брызг. – Ой, – только и успела испугаться Маргарита. С побледневшим лицом, она долго сидела на месте, не шевелясь, а потом подала мне салфетку. – Спасибо, – едва сдерживая негодование, поблагодарил я. Это был новый костюм, который я надел ради особенного случая, а теперь от него осталось лишь жалкое подобие на эффектный и безупречный вид. – Вы не сильно расстроились? – спрашивала она по дороге, – Может, его получится отстирать. – Пожалуй, – мрачно согласился я, – Однако не будем об этом. Мы, кажется, не договорили о том, чем ты планируешь заниматься после выпуска? – Я пойду дальше. Но если после аспирантуры, тогда не знаю… Мне тогда будет двадцать семь. – А когда у тебя день рождения? – Восемнадцатого марта. – А год рождения? – Девяносто шестой. – Тогда да, двадцать семь. Но ведь это немного. Я только сейчас начал понимать, что возраст – такая незначительная вещь. – Валентин Александрович, – она вдруг сбавила шаг, – А когда у вас день рождения? – У меня? Да совсем скоро. Двадцать первого декабря. – И правда, скоро. Вы что-нибудь хотите? – Мне ничего не нужно, – отмахнулся я, в миг почувствовав себя так, будто мое к ней отношение обязывало ее делать мне подарки, – Купи лучше что-нибудь для себя. Мы дошли до ее подъезда, и она уже собиралась подойти к двери, как я осторожно потянул ее за краешек рукава куртки. – Валентин Александрович? – Да, Маргарита… Я тут подумал. Если бы ты была не против, можно… Я буду просто Валентин? – Валентин?... – переспросила она, моргая, – Нет, это… – А ты будешь просто Рита. – Нет, – слабо запротестовала она, но я не отпускал ее руку, и она согласилась. – Хорошо, Валентин Алекса-... Валентин, – в ее голосе слышалась с трудом сдерживаемая дрожь, – Это… очень хорошее имя.