Никогда не была ошибкой

Я спал и не мог спать, ел и не мог есть – все в голове смешалось и превратилось в один бесконечно долгий день, и я уже не отличал среду от понедельника, вторник от четверга. Иногда мне казалось, будто я потерялся, застыл во временной петле, которая, какую бы точку ты не указал на оси прошлого и будущего, неизбежно возвращала тебя на прежнее место. То же произошло и со мной, когда я на буднях с тоской смотрел в окно на гнувшиеся под порывами ветра верхушки кленов и думал о том, что будет, когда наконец придет воскресенье – день, который я теперь ценил и выделял больше всех остальных. Дела АЯ-1 к концу семестра шли печальнее некуда, и чем больше приближался декабрь, тем сильнее это начинало меня волновать. Они же вели себя даже хуже, чем это было в начале года и, кажется, даже не волновались о том, какие их ожидали последствия. Единственные, кому было дело – староста и ее зам наконец сдались и теперь лишь изредка кидали возмущенные взгляды на крикунов и спорщиков, не предпринимая никаких попыток их усмирить. Я действовал приблизительно тем же образом, оставляя бездарей на откуп остаткам их собственной совести – если таковая вообще имелась. – Валентин Александрович, а что делать, если выходит тройка? – подняла руку Ася Макарова. Я обвел аудиторию усталым взглядом и не найдя интереса в пустых глазах, ответил: – Тройка, Ася, это показатель того, что ты хотя бы что-нибудь делала, в отличие от большинства в этой группе. Можешь прийти на пересдачу промежуточного теста, если очень хочется. Хотя я бы скорее посоветовал это Баранову, Денисову и дальше по списку. – Что нам ваши советы? – пробубнил с заднего стола Егор, – Сами двойки понаставили, а теперь чего-то от нас хотите. Тесты каждый день! Где это видано? – Я уже объяснял, – капля за каплей, теряя терпение, заметил я, – Если вам не слышно оттуда, это не мои проблемы. – Все-таки бессердечный вы, Валентин Александрович. Даже Попов нас жалел больше, – возмущенно парировал Большаков, – Ему не было дела до наших двоек, и мы были этому рады. Я собирался было ответить, как вдруг чья-то бледная тонкая фигура поднялась в дальнем конце среднего ряда. – Он не бессердечный, это ты, Большаков, бессовестный и не учишься совершенно. – Маргарита…! – опешил я. – Да, – повторила Цветкова громче, – От вас каждый день только и слышно, как гадости в чужой адрес. На себя бы посмотрел для начала, а не пенял на зеркало. – Ой, а вы посмотрите, и вот опять она своего любимчика защищает, – ехидно ухмыляясь, Славка повернулся в сторону задних парт, – Что и требовалось доказать, Ритка. Я же сказал, что ты, как цветок, здесь сохнешь. Валентин Александрович то, Валентин Александрович се. Видно по тебе, что ты давно по уши влюбилась. – Иванов, – я встал из-за стола и быстро подошел к его парте, – Еще слово и ты отправишься отсюда прямиком к ректору писать заявление о добровольном отчислении. Ты меня понял? – Что? – оба, и Кирилл, и Славка, подняли на меня озлобленные наглые взгляды, – Чего это с вами, Валентин Александрович? Тоже защищаете ее? – Представь себе, – парировал я, неожиданно улыбаясь, – Защищаю. И что же такого в этом? Если бы вы насмехались над кем-то еще, я бы и его тоже защитил. – Не скажите, – запротестовала галерка, – Вон, Астапов на той неделе с Сафроновым махался на заднем дворе, и что? Вы и слова не сказали. – Начнем с того, – покраснел я, – Что я даже не знал об этом. – Ой, да ладно! У него синяк под глазом уже неделю не проходит. А вы… – Молчать всем, – вскипел все это время сидевший молча Иван, – Я сам разберусь со своими проблемами. А тебе, Баранов, неплохо было бы челюсть подровнять. Чтобы унять разбушевавшуюся компанию, мне пришлось прибегнуть к тяжелым мерам и, как в первые дни, зарядить по столу линейкой. – Выяснение претензий только за дверью. Баранов, твои выходки до добра тебя не доведут, попомни мое слово. Твои, Кирилл, тоже. Краем глаза за заметил, что Рита, вернувшаяся за парту, спрятала лицо за волосами и отвернулась к стене. Я не мог представить, каким могло еще быть ее лицо, кроме как бледным с подступающими к глазам слезами. – Маргарита, – подозвал я ее, как обычно после окончания пары. Но она пошла мимо, не оборачиваясь, прямо как и тогда, когда делала вид, что была увлечена разговором со старостой. Обещание называть ее просто Ритой будто испарилось из моей головы. – Черт, опять, – я готов был кусать локти от досады, наблюдая за тем, как стоя в коридоре, она отводила взгляд, будто мы не были знакомы, – Как бы не сойти с ума в этом зоопарке. Нужно зайти к проректору. До этого я видел ее всего один раз в жизни, но отчаянные времена требовали отчаянных мер: Игорь Борисович ушел в отпуск и даже при большом желании не смог бы мне помочь. – Здравствуйте, – я вошел в кабинет без стука, – Мария Николаевна? – Добрый день, – полная женщина с добродушным лицом, больше похожая на продавщицу в булочной, чем на уважаемую персону, подняла на меня глаза. У нее тоже были очки, с даже более толстыми стеклами, чем у ректора. – С кем имею честь говорить? А… Кажется, припоминаю вас. Вы тот новый преподаватель, о котором все говорят. Что ж, очень любопытно. Ее взгляд пристально и зорко скользил по моему лицу, будто она пыталась прочитать моя намерения по одной только внешности. – Я вас слушаю, Валентин Александрович. – Да, – я даже растерялся, – В общем, это насчет нескольких студентов второго курса. Думаю, вам известны эти фамилии, – я перечислил небезызвестных нарушителей дисциплины, и проектор неприятно поморщилась. С той минуты, как я открыл рот, чтобы заговорить, ее добродушное выражение сменилось раздраженной задумчивостью, и я почувствовал, что меня и здесь ожидали нравоучения. – Эти разгильдяи на весь институт известны, – наконец строго сказала она, – Вы мне лучше про них даже не напоминайте. У меня, Валентин Александрович, тоже есть пара вопросов к вам. – Сейчас как начнется, – обреченно подумал я, присаживаясь в кресло возле противоположной стены, – Зря зашел. С таким успехом можно было сразу к Ларисе. Последняя, к слову, кажется, тайно ненавидела меня с того самого вечера, и настолько, что за все эти дни ни разу не поздоровалась. – Валентин Александрович, вы меня слушаете? Я вас спрашиваю: почему у АЯ-1 столько двоек за семестр? Что вы мне прикажете делать с этим, когда Игорь Борисович вернется из отпуска и попросит показать ведомость? – Вот об этом я и пришел поговорить, – покорно согласился я, – Они ничего не делают и не делали с начала года. В особенности, вышеназванные Астапов, Баранов… – Я поняла, – железным тоном осадила меня проректор, – Не утруждайтесь перечислять. Я хочу вам напомнить, что это и ваша вина. Это, – она помахала бумажкой, которая лежала в кипе среди других на столе, – Говорит о том, что вы не умеете организовывать образовательный процесс. Полюбуйтесь. Среди всех нормально учатся только пятеро. Куда это годится, вы мне скажите? – Никуда, – я пожал плечами, – Но я делал все, что было в моих силах, чтобы предотвратить это. Я просил, упрашивал, умолял, потом кричал и стучал по столу – ничего не сработало. Очки женщины удивленно сползли к кончику носа. – Извините, Валентин Александрович. Но не задумывались ли вы о том, чтобы сделать свое повествование интересным, вместо того, чтобы применять такие возмутительные старомодные методы? – Я рисовал с ними кроссворды, мы делали схемы, и ни одна моя пара не проходила без презентации, – невозмутимо заметил я, – Лингвистика – не тот предмет, который можно преподавать весело… – Вы, дорогой, заговариваете мне зубы. Иначе был бы хоть какой-нибудь результат. А здесь что? Было плохо, а стало еще хуже. Вы знаете, что бывает, когда студенты совсем не учатся? Наступила длинная пауза. – Увольнение. Кто-то уже говорил мне об этом раньше, но только сейчас эти слова прозвучали для меня угрозой по-настоящему. В ее, еще недавно таком спокойном взгляде, сейчас не было ни жалости, ни сочувствия, будто всему виной была лишь моя собственная нерасторопность. – Извините, Мария Николаевна, но… – Никаких «но» не принимается. Я надеюсь, Валентин Александрович, вы понимаете, что вы не тот человек, чья репутация позволила бы возражать мне. На данный момент я подменяю ректора и только я решаю, какие замечания уместны, а какие нет. – Сложная дама, – с досадой подумал я, – С ней так запросто не совладаешь. Но она хотя бы не вспомнила про Риту – и на том спасибо! В глубине души я верил, что, может быть, за время отпуска она пропустила достаточно, чтобы не знать деталей. – Да, и еще. Зайдите в деканат. За счет того, что третий курс в начале декабря идет на практику, у нас немного поменялось расписание, – добавила проректор, когда дверь со скрипом затворилась за моей спиной. Я свернул за угол и замер возле двери напротив ректорского кабинета. – А, это вы, – фыркнула Лариса, не поднимая на меня глаз, – Валентин Александрович. – Да. Мне нужно расписаться, я правильно понимаю? – Расписывайтесь, – с равнодушным лицом она протянула мне пустой бланк, – Сначала заполните сверху. Я пожал плечами и щелкнул ручкой. Странное дело. От прежней Ларисы не осталось и следа. Я знал ее ровно настолько же, насколько ректора или заведующих, но даже эти скромные представления не оставляли места для сомнений: ей было неприятно говорить со мной. – Подписали? Давайте сюда. – Что это с вами? Вы со мной даже не здороваетесь. – вырвалось у меня, – Люди могут неправильно вас понять. – Люди? Не смешите, Валентин Александрович, мне все равно. И вам, кажется, тоже. – С чего вы взяли? – в лоб спросил я, где-то глубоко внутри жалея, что вообще зашел к ней – Может, я по-вашему, тоже бессердечный? – Тоже? – вспыхнула она, – Вы что, считаете, что я такая же как вы? Не ставьте меня в один ряд с… с… – она запнулась, и я воспользовался этим. – Я не про вас. Бессердечным меня прозвали в АЯ-1. Но я все же считаю, что они ошибаются. Лариса странно посмотрела на меня. – Идиот, – читалось в ее надменно снисходительном взгляде. – Я, Валентин Александрович, как раз именно так и считаю. Потому что вы отказали мне. – Я просто констатировал факт, что у меня есть девушка. И… на этом все, – я вручил ей заполненный бланк, – Прошу меня простить, но в том, что вы что-то себе придумали, нет моей вины. Я сказал правду. – Правду? – декан побледнела, и очки, блестя в лучах оконного света, съехали с ее носа, – Послушайте, Валентин Александрович, у меня к вам очень серьезный разговор. Мне кажется, это даже тема для обсуждения на общем собрании. Не может ли быть так, что слухи о вашем, так сказать, особом отношении к одной студентке, оказались не просто слухами? Видя мою растерянность, она заулыбалась так, будто знала, что нашла способ выбить почву у меня из-под ног. Но наученный горьким опытом всех предыдущих дней, я упрямо молчал, глядя ей прямо в лицо. – Что, неужели неправда? Я в жизни не поверю. Если у вас есть девушка, скажите, кто она. Я обещаю, это только между нами. Чтобы я не думала, что вы соврали мне. Я встал и развернулся в сторону двери. – Знаете что, Лариса Александровна. Я думаю, Игорь Петрович мне насчет вас тоже не соврал. Это единственная правда, которую я знаю наверняка. А что до остального… Я ничего не обязан вам объяснять. Оставляя позади деканат, я услышал, как щелкнул ключ в двери с внутренней стороны и облегченно вздохнул, даже не удивившись: она закрылась на замок, а, значит, намерения преследовать меня у нее не было. Мрачное настроение вновь начало одолевать меня, в голове роились десятки неприятных мыслей. – Скорее бы вернулся Игорь Борисович. А иначе в этой дружной компании в лице Ларисы и проректора мне долго не протянуть. Я поднимался вверх по лестнице и невольно думал о Рите. Где она была сейчас? О чем думала, чего боялась? Было ли это то же самое, что у меня или что-то иное? Они смеялись над ней. И это было, пожалуй, худшим из всех последствий всех расползавшихся по коридорам сплетен. Я мог стерпеть, если смеялись надо мной, но никогда бы не смирился с тем, что кто-то мог вот так запросто очернить ее искренние чувства. – Нужно найти ее. И я нашел. В конце коридора, снова совсем одну. – Мар… То есть Рита, – с первых же слов, я сбился и смешался больше, чем того хотелось бы, – Умоляю, не обращай внимания. Пусть болтают, что придет в их пустые головы. Это не касается… нас. Не глядя на меня, она покачала головой, и ее бледные щеки зажглись едва заметным румянцем. – Разве не касается? Вы же понимаете, что однажды… – Что однажды? – чаша эмоционального напряжения переполнилась, и против моей воли выплеснулась на нее, – Однажды они все равно узнают? И что с того? – Вы не понимаете?... – удивилась она, слабо отстраняясь, – Ведь тогда вас уволят, а меня могут исключить. – Уволят? – я задумался лишь на миг, но, вспомнив выражение лица проректора, с которым она распекала меня за чужие промахи, усмехнулся, – Увольнение – ничто по сравнению с тем, что будет, если… С нами ничего не получится. Все это время без интереса смотревшая куда-то в окно, Рита обернулась ко мне. – Вы в этом уверены? – ее взгляд был скорее скептическим, но я не придал этому значения. – Да, уверен. Я устал ходить вокруг да около. И мне наплевать, что они подумают. Я… хочу, чтобы все так оставалось. Я буду считать себя бо́льшим неудачником, если потеряю тебя, чем их. – Валентин Александрович, – Рита протянула руку и, лишь на миг задумавшись, поднесла ее к моей разгоряченной щеке. – У тебя такие холодные руки. Ты не замерзаешь? – Нет. Они всегда у меня такие, – смущенно призналась она и добавила: – Я тоже не хочу, чтобы вам было одиноко. И мне жаль, что они совершенно не понимают этого. Но… я рада, если вы понимаете. – Да, Рита, – я обнял ее, на этот раз быстрее, чем она сама сообразила бы сделать это. В конце коридора на третьем этаже в это время никого не было, и это, пусть и не в полной мере, но усыпляло мою бдительность. – Мне не будет смысла оставаться в этих стенах, если тебя здесь не будет, – снова и снова эта мысль кружилась в голове, и я не мог от нее избавиться, – Потому что каждый уголок коридора, каждая парта в аудитории будет, как напоминание, маячить перед глазами. – Рита, я не хочу отпускать тебя. – И я тоже, Валентин Алек-... – Ты обещала называть меня Валентин, – напомнил я, вдыхая тонкий аромат ее золотистых прядей, – Ты помнишь? Она покраснела, поднимая брови, будто бы удивляясь. Но я знал, что это было притворство. – Я не отпущу тебя, пока ты не скажешь. – Но я уже говорила, – запротестовала она, – Мне очень неудобно, Валентин… – Т-ш-ш. – Хорошо… Валентин. – Так лучше, – в тот момент я, как никогда, был близок к тому, чтобы поцеловать ее, и сделал бы это, несмотря на мысль о следующем свидании, если бы только мы не находились напротив аудитории, дверь в которую хоть и была закрыта, никогда нельзя было быть уверенным наверняка. – Я надеюсь, ты не забудешь. – Я постараюсь, – проронила она, осторожно освобождаясь от моих рук, – Если вы так просите… Но я не могу понять… Неужели я правда так нравлюсь вам? Мне казалось, это было бы слишком очевидно, чтобы пояснять. Я колебался, но сделал над собой усилие. – Если ты придешь в воскресенье, я расскажу тебе. – В воскресенье? Но… куда? – в ее глазах читались изумление и волнение, граничащее с испугом. – Я пока не придумал, но… Может быть, на этот раз ты назначишь время и место. – Но… я не могу. – Назови первое, что приходит в голову, – подсказал я, – Это может быть что угодно. Я отчасти понимал ее затруднение: в нашем городе было не так много мест, куда можно было бы сходить, особенно в такое темное и промозглое время года. – Может, снова в парк, в океанариум или в театр, – неуверенно перечисляла она, блуждая взглядом по моему лицу. – Нет, нет… Я бы хотел что-нибудь более приватное. – Тогда… может быть… – Ко мне домой, – подхватил я, сам не понимая, что ляпнул, – Мы могли бы посмотреть фильм или… Просто чтобы не опасаться быть замеченными, – я поспешил объясниться, замечая краем глаза выражение ее лица. – Наверное, вы правы… В других местах могут быть одногруппники… – И преподаватели. Ты придешь? – Я подумаю. На улице лил дождь. Такой сильный, что его крупные капли лупили по лицу не хуже, чем во время шквального ветра. Снег, который мы наблюдали вместе в тот день, растаял, не пролежав и суток, и голые корявые ветви берез снова вырисовывались на фоне темнеющего ноябрьского неба. – Скоро новый год, – сказал я, чтобы нарушить неловкую паузу, которая возникла, когда мы вместе вышли из университета, – Пар изо рта идет. – Да… Я надеюсь, снег все же выпадет. Потому что новый год без снега совсем не праздничный, – кивнула Рита. Ее волосы, спутавшиеся и немного взъерошенные от влажного воздуха, лежали мелкими завитыми прядями по обеим сторонам лица. Она посмотрела куда-то вдаль, где за деревьями виднелись проблески фонарей. – Ты сама пойдешь или…? – многозначительно намекнул я, под конец обрывая фразу. – Да… – она неуверенно закивала, – Правда, у меня нет зонта. – Того самого, о котором ты тогда спрашивала? Который ты забыла где-то в аудитории, да? – Кажется. У меня много разных. Но тот я до сих пор не нашла. – Не переживай, – я осторожно дотронулся до ее плеча, – Хочешь, я провожу тебя? – Но ведь… нам с вами в разные стороны, Валентин А-... – Просто Валентин, – терпеливо поправил я, – Можешь обращаться ко мне на ты. Она вспыхнула, по привычке пускаясь в отрицание. – Что вы… Я так не могу. – Можешь, – мягко поддержал я, – Я ведь больше не обращаюсь к тебе по полному имени. – Но ведь вы… старше. А я… – Прошу, Рита. Ты ведь понимаешь, что я больше не просто преподаватель. По крайней мере, для тебя. Так, что, пожалуйста, называй меня Валентином. – Хорошо, – слабо согласилась она, – Но… можно мне все равно обращаться на вы? – Согласен. Но никакого отчества – только в аудитории, хорошо? Я открыл зонт и мы зашагали в направлении набережной. Она была длинной и простиралась от одного конца города до самого центра, где и находился наш университет. Не сказать, что я жил очень близко, но за полчаса быстрым шагом мог бы дойти. – А почему… Вам не нравится, когда вас называют по имени-отчеству? – спросила Рита после пары минут молчания. Этот вопрос поставил меня в тупик, но я постарался выкрутиться, отвечая первое, что пришло в голову: – Понимаешь… Это формальности. Так меня называют другие преподаватели, ректор, остальной персонал… Я не хочу, чтобы твое обращение тоже было таким. – Но ведь оно не будет, если я вложу в него все эмоции, – продолжала она упрямо, – Валентин… Александрович, вы… красивый. – Что? – покраснел я, оборачиваясь через плечо в ее сторону, – Что ты сказала? – Я… Просто хотела, чтобы вы запомнили, чтобы у вас была хорошая ассоциация. Извините… А-а, почему вы так смотрите? Я наблюдал внимательно за ее реакцией, за каждым опущенным и скользящим взглядом, руками, теребившими ручку сумки, за попыткой уткнуть лицо в шарф. – Не могла бы ты повторить? – Н-нет… То есть… если вы хотите, чтобы у вас была положительная ассоциация, тогда… – она зажмурилась и побледнела. – Красивый. Не сдерживая себя, я сделал шаг и еще один, с распростертыми объятиями приближаясь к ней. – Рита, дорогая… – Да, Валентин Александрович? – Я передумал, называй меня как хочешь. Просто будь рядом, просто не уходи. Я поднял зонт, чтобы мелкие капли, отскакивавшие от краев, не задевали ее, но рукоятка выскользнула из моих пальцев, и он отлетел на землю. Прохладный ливень ударил мне в лицо, заблестел на щеках Риты крошечными, как пыль драгоценных камней, каплями. – И вы тоже не уходите… – И ты тоже, Рита. Ты очень милая. Я люблю тебя.