Никогда не была ошибкой

Домой я вернулся поздно и с ужасом обнаружил, что совсем не успел прибраться и теперь у меня в запасе оставалось только пару часов. Но я был так вымотан, что не смог даже приготовить ужин и, хлебнув чая, рухнул в кровать. Утро наступило так же неожиданно, как в тот раз, когда я чуть не проспал нашу встречу в парке, но на этот раз, я сработал предусмотрительнее и завел пять будильников с перерывами в три минуты. – Да помолчи ты!– я вскочил после первого же сигнала и зажал кнопку отключения, – Слышу я, что вставать надо. Но так не хочется… Интересно, помнила ли она? Что, если нет? Я подумал, что это с моей стороны было бы разумнее попросить у нее номер телефона. Но хорошие мысли, как известно, всегда приходят слишком поздно. – Ничего… Если что, сам за ней схожу. Все равно я знаю ее подъезд, – сам не понимая, откуда, но я набрался такой решимости, что готов был, если бы понадобилось, даже съездить за ней на другой конец города. – Маргаритки, – вспомнил я совет Витьки, – Я ведь ничего не придумал. Нужно подготовить подарок! Пока я бегал взад и вперед по комнате, а затем вверх и вниз по лестнице, чтобы купить все необходимое, наступил полдень, а затем и обеденный перерыв. Рита опаздывала. – Валентин, – дверь в соседнюю с моей квартиру, приоткрылась наполовину, и оттуда выглянула Лилия Васильевна, – Ты извини, я немного задержала ее. Но теперь все готово. Риточка, можешь идти. Опешив, я даже не сразу понял, что произошло. На пороге соседкиной квартиры стояла Маргарита в плиссированной синей юбке и белом свитере с пушистым воротником. Вместо привычных простеньких сережек были новые – в форме блестящих розочек. Рита смотрела себе под ноги, робко перебирая пальцами концы длинных распущенных волос. – Какая красивая, – невольно вырвалось у меня, но не слишком громко, и они не расслышали. – Вы все знаете? – обеспокоенно спросил я Лилию Васильевну, – Мне так жаль. Вышло очень неловко. Старушка только руками всплеснула и неодобрительно покачала головой. – Что ты, Валентин! И не жаль вовсе. Я наоборот помогала ей подобрать наряд. Чего же здесь неловкого? Рита молчала, продолжая смотреть в пол. Я понял свою ошибку и поспешил исправиться. – Конечно… В этом, э-э, ничего такого, вы правы. Марга… То есть, Рита, проходи, пожалуйста. Я дернул на себя дверь, чтобы пропустить ее. Но она не сдвинулась с места. – Что такое? Ты не пойдешь? – удивилась соседка, – Ну-ка, соберись, Маргарита. – Я иду, – тихо согласилась девушка, делая шаг в мою сторону. – Какая-то ты нерешительная. Я бы на твоем месте и в твоем возрасте на седьмом небе была, – усмехнулась Лилия Васильевна и, звеня связкой ключей, побрела назад в свою квартиру, сверху донизу заставленную всевозможными банками, ящиками и коробками. – Все в порядке? – спросил я, закрывая за собой дверь, – Если ты не хочешь, можешь вернуться к бабушке. Я не стану настаивать. – Нет, все хорошо. Просто… Мне вдруг стало стыдно, что она знает. – И мне тоже! – подумал я, но промолчал. Не успев прибраться как следует, я кое-как распихал вещи по разным ящикам всех имеющихся комодов и теперь вдруг начал бояться, что ей может захотеться открыть один, и тогда мне было бы не избежать позора. – Присаживайся на диван… А я чайник поставлю. И не переживай так, я не кусаюсь. – Мне просто непривычно. – Что именно? – Видеть вас таким. Не как в институте. – Гм. Я так сильно отличаюсь? – Да, пожалуй. Мне кажется, вы выглядите иначе. Я невольно усмехнулся. – Тебе не кажется. Я в другой одежде. – Нет, не одежда… – осторожно возразила она, – Вы совсем другой. – В каком смысле? – я не мог перестать допытываться, – Если уж на то пошло, то ты тоже другая. У тебя… милый свитер. – Не говорите так! – А о чем ты хочешь поговорить? – спросил я, присаживаясь на диван рядом. Так же, как тогда в парке, она отодвинулась, сохраняя расстояние в полметра. – Я не знаю… Мне очень неловко, Валентин Александрович. – Ничего страшно. Я тоже волнуюсь. Я всю ночь ворочался и все утро бегал по магазинам. Я не мог думать ни о чем, кроме того, что ты собиралась прийти. И сейчас я так рад. – Правда рады? – недоверчиво посмотрела она, и мне начало казаться, будто она неправильно меня поняла. Она была не обузой, а дорогим гостем, и я изо всех сил старался показать ей это. – Правда рад. Смотри, это твой рисунок. Он у меня в рамке стоит. – Я не знала, что вы храните… – Конечно, храню! Он мне очень нравится. – Спасибо… – Да что ты, не за что. Это тебе спасибо. Ты будешь чай? Я думал, она согласится сразу, но она покачала головой. – Спасибо, я уже у бабушки пила. Давайте лучше посидим здесь. – Хорошо, давай, – согласился я, – О чем ты хочешь поговорить? Она задумалась, и думала долго – настолько, что мне даже стало неловко, что я заранее не подготовил никакой темы для обсуждения. – Хочешь, я покажу тебе фотографии? Свои и… других. Из своей школьной молодости. Я вытащил из шкафа внушительных размеров коробку – наследие, перешедшее ко мне от родителей, и извлек из нее ящичек поменьше. – Это вы? – оживляясь, спросила Рита, указывая на парнишку в очках и полосатой голубой майке, – Совсем не похожи. Я рассмеялся. – Нет, это папа. А я вот. С другой фотографии на нас смотрел мальчишка в круглых очках на половину лица и с веревочкой, привязанной к грузовику без одного заднего колеса. – А вот здесь похожи! Вы всегда носили очки? – Как тебе сказать. Почти всегда. По крайней мере, с первого класса. – А я никогда… – Мне всегда казалось, что люди без очков – такие счастливчики, – задумчиво заметил я, – Но тебе бы они, наверное, подошли. И, повинуясь какому-то странному внутреннему порыву, я снял свои, и надел ей, заправляя дужки за уши. – Я же говорил, что тебе пойдут. Так ты даже еще красивее. Рита покраснела и поспешила вернуть их мне. – Что вы… Вам намного больше идут. – Да, мне всегда больше нравились круглые. Потому что такие носил отец. – А сейчас он…? – Нет, не умер. Просто носит другие, – улыбнулся я. – Вы с ним в хороших отношениях? – Честно сказать, не очень. Они с мамой остались в родном городе и никогда не одобряли моего желания уехать, но я поступил в престижный вуз и попросту вынужден был. – Вы сюда переехали? – Что-то вроде того. Долгое время кантовался в общежитии, после магистратуры начать жить здесь. Со временем они приняли мой выбор. Все, кроме брата, который тоже остался там. Мы с ним… сильно поссорились. Но, наверное, об этом сейчас не стоит. – Поссорились? Как жаль… – тихо согласилась Рита. – Да. Но это не была моя вина. Он всегда недолюбливал меня за то, что я был во всем лучше и старше его на год. В конечном счете, это вылилось в большую ссору. Прости, что-то я заболтался. – Нет, нет… Мне очень интересно. И мне правда жаль, что так вышло. Надеюсь, вы найдете общий язык. – Я тоже. Но едва ли это возможно… – я вздохнул и перевел взгляд на часы, – А у тебя есть братья или сестры? – Нет, только родители, бабушка и ее сестра, которая живет с вами по соседству. – Гм, может, оно и к лучшему. – Валентин Александрович, а вы где учились? – Сначала в обычной школе, потом в гимназии с углубленным английским. Я всегда немного обгонял сверстников, поэтому меня быстро перестала интересовать общеобразовательная программа. В итоге я взял дополнительные занятия и планировал поступать за границу, но провалил тест с двумя очень глупыми ошибками, оказался здесь, выбрал английский… А потом на магистратуре лингвистику. В общем-то, ничего необычного. Рита слушала, блуждая по моему лицу удивленным взглядом. – А потом вы еще аспирантом стали? – Ну да. – Это так здорово. – Как тебе сказать… Может быть, да. Но, если честно, я иногда жалею, что потратил столько времени на… все это. Может быть, если бы я мог вернуться назад, я бы сделал совсем другой выбор. – Правда? Но ведь вы потом можете стать профессором. Это ведь хорошая перспектива? Мне всегда казалось, что это здорово, когда твое имя знают. Я пожал плечами и хотел закурить, но вспомнил, что утром у меня заклинило дверь на балкон, и отбросил пачку в сторону. – Валентин Александрович, а вы часто курите? – вдруг спросила Рита. – Иногда бывает. Я пытался бросить – не получается. – И мой папа тоже так. Я всегда говорю ему, что это ужасно вредно, но он… никогда не слушает. – Пожалуй, я понимаю. Но ведь знаешь, иногда запретный плод действительно сладок. – Что вы хотите этим сказать? Я поднялся с дивана и посмотрел в окно. Погода вновь начинала портиться, и мелкая утренняя изморось превратилась сначала в дождь, а теперь уже в настоящий ливень. – Что я хочу сказать? Я подозреваю, ты не хуже меня понимаешь эти слова. Я не видел ее реакции, но они, кажется, заставили ее задуматься. – Я, наверное, понимаю… – наконец согласилась она, – Расскажите еще что-нибудь. – Еще что-нибудь? – я покачал головой, перебирая в голове наиболее яркие моменты жизни, но сейчас все они отчего-то казались блеклыми, – Мне кажется, я уже все рассказал. Может быть, теперь ты? – Я? – смутилась она, – Про меня и рассказывать нечего… – Быть не может. Я уверен, что есть. Расскажи мне все. Я хочу знать, где ты училась и почему выбрала лингвистику. – Но… – Знаю, ты уже говорила. Но если ты расскажешь сначала, я буду рад. – Ну, хорошо, – она согласилась, но так нерешительно, что мне стало неудобно, и я сел, отодвинувшись на другой конец дивана. Свет из задернутого тонким тюлем окна падал на ее бледное лицо с выделяющимися на общем фоне светло-розовыми пятнами щек. – Я училась в самой обычной школе, – начала она, поглядывая на меня исподлобья, – В нашем городе, а потом поступила сюда, потому что не особенно понимала, чего хочу. – И на этом конец истории? – В общем, да… Потому что остальное вы знаете. – А как ты училась? Что насчет друзей? – У меня никогда их не было. Мне нравилось учиться, и на меня из-за этого косо смотрели… И, в конце концов, обращались только за помощью, но я не могла отказать. Я вздохнул, с неудовольствием вспоминая собственные школьные годы. Вечно взлохмаченный, очки сползают, пальто нараспашку… На контрольных постоянно кто-то тычет в спину ручкой, а на переменах, двоечники собираются вокруг парты, будто я какой-нибудь экспонат и толпятся, пока не получат ответ на свой вопрос в тесте, будто я уже тогда был учителем. – А у вас так не было? – Было, Рита. Было всякое. И от учителей иногда приходилось выслушивать и насмешки получать со стороны одноклассников… Но как есть, так есть. – А сейчас? – Что именно? – Ну… Они ведь смеются, – Рита опустила глаза. – Смеются? Ну и что с того? В первый день меня возмутило это, во второй тоже, а потом я стал думать, что мне все равно, – сказал я, выпрямляясь, чтобы казаться уверенным. Но она уловила мой напряженный взгляд. – Это ведь неправда. Вас это задевает. Я… понимаю вас. – Пожалуйста. Не стоит за меня переживать, – попросил я мягко, – Все хорошо. Девушка замотала головой, сжимая руки на коленях. – Простите, что никогда не могу ничего сказать в вашу защиту. Я всегда так хотела, но я… боюсь. В ее глазах блеснули печальные огоньки, и у меня снова что-то заныло в сердце. – Рита… Подойти сюда. – Зачем? – Просто подойди. Она встала с дивана и сделала пару неуверенных шагов. – Вы хотите обнять меня? Как быстро догадалась. Я всегда удивлялся ее проницательности, но в этот раз она почти поразила меня. Она была слишком добра ко мне, и я не мог перестать думать о том, что моим долгом было делать для нее то же самое. – Все, что для меня важно, это чтобы они тебя не трогали, – сказал я серьезно, – Остальное второстепенно. Я протянул к ней руки, приглашая в объятия, но она отпрянула. – Что такое? – Я… не знаю. Это очень сложно, Валентин Александрович, – с трудом выговорила она, – Я не понимаю, что чувствую. – Ну, тише-тише. Я ведь ничего от тебя не требую. Присядь, пожалуйста. Рита, дорогая… Она села на край дивана, глотая слезы. – Я не плачу, вы не подумайте. Просто… Я все это время только и думала, что о вас. На меня странно смотрят дома и одногруппники тоже. Мне так жаль… Я не знал, куда деться, вдруг забыл все слова и лишь беспомощно повторял, что вскоре обязательно все наладиться. Она не смотрела на меня. Ее аккуратно уложенные и заправленные за уши волосы разметались в разные стороны, губы мелко дрожали. – Иногда я думаю, что я странная. Но ведь это не так, правда, Валентин Александрович? – Правда, правда, – я неловко прижал ее к себе, – Ты не странная. Ты просто замечательная. Ее сердце билось где-то прямо над моим ухом, я чувствовал, как подрагивали ее холодные руки, ищущие себе место на моем свитере, и сам начинал испытывать то же самое: мне как будто передавалось ее волнение. – Рита, дорогая… Обещай, пожалуйста, что не будешь больше расстраиваться? Пусть они болтают, что захотят. Они никогда тебя хорошо не знали, – говорил я, не запоминая, не вдумываясь в смысл слов, – Если… ты меня понимаешь, а я знаю, кто ты на самом деле, разве так важно, что думают другие? Риточка… – К-как вы сказали? – Риточка, – повторил я, – Что мне сделать, чтобы тебе стало легче?