Никогда не была ошибкой

– Опаздываете, Валентин Александрович, опаздываете, – усмехнулся Петрович, столкнувшись со мной у входа, – А вас заведующая ждет. – Какая из? – на удивление спокойно поинтересовался я. – Которая в четвертом кабинете. Она сказала, что это по поводу АЯ-1. – Я так и знал. Я свернул в коридор, прошел три двери и постучал в последнюю. – Войдите. – Вызывали, Валентина Николаевна? Заведующая кашлянула и поправила очки. – Да-с, вызывали, – она смерила меня нарочито снисходительным взглядом, – Во-первых, где вы были, Валентин Александрович? – Прошу прощения, проспал. – Гм. Интересно. Какой пример вы подаете своим студентам, хотела бы я знать? Но это пока отставим. После пар напишите объяснительную и отнесите ее проректору. А теперь у меня к вам другой вопрос. Вы видели оценки своих второкурсников? – Да, – коротко согласился я, подавляя недоброе предчувствие, – И я уже придумал, как буду решать этот вопрос. – И как же? – скептически улыбнулась она, и в этом ее выражении сквозило что-то жуткое, – Завтра первое декабря. Остался месяц до конца семестра. – Я понимаю… Но даже за месяц можно многое поменять, – повторил я настойчиво. Мне так хотелось поскорее закончить этот разговор, что я готов был пойти на все, лишь бы убедить ее. – И как вы полагаете сделать это? – Очень просто. Я всегда давал им открытые вопросы в тестах, но если вместо них составить закрытые, думаю, это может изменить ситуацию. Брови заведующей поползли к переносице. – Валентин Александрович, а вам не кажется, что это не решение проблемы? Даже если они вам решат эти тесты, что вы будете делать на экзамене в конце года? Ставить двойки всем, и на пересдачу? Или вы упростите для них экзамен? – Извините, Валентина Николаевна, но, мне кажется, что я сам в состоянии решить, что мне с ними делать. Валентина Николаевна усмехнулась. Ей, вероятно, как и всем в этом вузе казалось, что она лучше меня понимала ситуацию. – Поскольку я общаюсь с ними почти каждый день и имею представление об их поведении, позвольте мне разобраться самостоятельно. Объяснительную я напишу, – я откланялся и вышел в коридор. Ничего не изменилось с тех пор, как я впервые увидел эти выкрашенные в бледно-зеленый стены, но зато я стал совсем другим. Как кремень в зажигалке, что-то щелкнуло в моей голове, заставляя видеть совершенно другие краски. Где-то на третьем этаже сейчас была Рита, может быть, как обычно молча стояла у подоконника или перечитывала конспект. И я знал где-то в глубине души, что ее мысли точно так же беспрестанно возвращались к нашему несостоявшемуся поцелую. И невозможно было думать ни о чем другом. Целый день я провел в раздумьях, в перерывах между лекциями и семинарами сидя за столом в той же аудитории, где читал ей стихи, где она подарила мне рисунок, в той, где я впервые обратил на нее внимание. Ни одна, даже самая скверная мысль об Астапове и его друзьях не могла перечеркнуть эти вдруг всплывающие воспоминания. Я пришел сюда, чтобы стать профессором, но в итоге оказался в той части истории своей жизни, что о светлой перспективе лучше было забыть: если не сейчас, то все это вскрылось бы однажды, и такие, как Лариса или проректор, никогда бы не помиловали меня. Но я знал, почему шел на это, и мне было этого достаточно. – Рита, – я поймал ее в гардеробе после всех пар, – Давай снова пойдем домой вместе? Я провожу тебя. – Валентин Александрович, что вы?... – испугалась она, – Не стоит… Вам ведь в другую сторону. – Знаю. Но я хочу проводить тебя, – я понизил голос, – Не волнуйся, уже темно. Вряд ли кто-то заметит нас. – Ну хорошо, – согласилась она неохотно, но в душе, кажется, была рада этому, потому что улыбалась, когда мы вышли на улицу. – Мне так нравится ходить с вами. Если бы было можно, я бы всегда так делала. – Если очень хочется, то можно, – добродушно пошутил я, – Я и сам не против провожать тебя каждый день. – Правда? – А я когда-нибудь говорил неправду? – Валентин Александрович… Какой-то вы сегодня… не такой, – она удивленно нахмурилась. – Да? Почему? – Не знаю… Как будто не такой, как всегда. У вас хорошее настроение? – Да… – я почесал затылок, – Пожалуй, даже очень, потому что мы провели вчера вместе и теперь я больше не чувствую себя таким одиноким. Ты напомнила мне о брате, и о том, как мы каждый вечер смотрели фильмы. Я уже забыл, какого это, когда есть, с кем поговорить по душам. Темнота, сгущавшаяся над городом, как чернила, пролитые на белый лист, понемногу заполняла серый пейзаж до краев. Был только шестой час, но фонари уже зажигались мелкими блестящими искрами, тут и там вспыхивая в каждом дворе и в переулках. Мы держались за руки, и холодный вечерний ветер, норовящий пробраться под слои из пальто и свитера, сердито выл где-то высоко над крышами, не в силах добраться до моего сердца, ведь мне больше не было грустно, тревожно и страшно. – Валентин Александрович, – сказала Рита, – Я поставила вашу рамку на окно в своей комнате. Вы ведь нарисуете для меня мой портрет? – Что ты, – заволновался я, – Что ты, я ведь совсем это не умею. Тебе не понравится. – Почему? Мне неважно, как это будет выглядеть, главное, чтобы это был ваш рисунок. – Хорошо. Только смотри, если выйдет не очень красиво… – Ничего страшного. Я приму любой. – Иногда я удивляюсь, – задумчиво добавил я, глядя на нее, – Почему ты такая добрая. – Правда? А я всегда думаю то же про вас… Я крепко сжал ее руку, и уже почти наклонился, чтобы прошептать кое-что на ухо, как меня окликнул резкий высокий голос. – Валентин Александрович! Это еще что?... Как в замедленной съемке, я, не дыша, обернулся, и обомлел. В метрах десяти от нас, на тротуаре, где набережная сворачивала в сторону парка, стояла Лариса. – Валентин Александрович! – резко повторила она, поравнявшись с нами и вытянувшись во весь рост так, что мне показалось, что она была выше, – Как это понимать? Вы что здесь делаете? – Н-ничего… – нервно сглотнул я, – Нам просто по пути, поэтому мы шли одной дорогой. – Кому вы лжете? – ядовито процедила она, глядя на меня сверху вниз, – Ваш адрес есть у нас в документах. Я прекрасно знаю, что вам не сюда. Я побледнел, как мел, не в силах выдавить ни слова и опомнился только через некоторое время. – Даже если я был шел провожать ее, что в этом такого? Где написано, что это запрещено? – спросил я с вызовом, – Я бы вам не советовал вмешиваться в мои дела, Лариса Александровна! – Ваши, надо же? – рассмеялась она, – Ваши, Валентин Александрович? Вы, кажется, забыли, кто вы. Где ваш хваленый моральный долг? Уж не вы ли мне говорили, что я не имею права впутывать в дела вуза свою личную жизнь, а? – Я говорил, но… – Никаких но. Нужно отвечать за свои слова. К тому же, вот это, – она перевела взгляд на наши сцепленные руки, – Не единственное, что вас компрометирует. Рита испуганно смотрела на меня, но я был так потрясен этим внезапным появлением, что едва понимал, как реагировать. – Вот, – продолжала декан все тем же тоном, – Полюбуйтесь, Валентин Александрович. Снимок, сделанный сегодня в одиннадцать утра. Ничего вам не напоминает? Я отшатнулся от нее, как подкошенный. Лишь один миг, очень короткий миг, когда я взял Риту за руку, чтобы поцеловать и компенсировать тем самым неудавшийся поцелуй в губы, попал на фото. – Что, тоже скажете, что вам по пути было? – ухмыльнулась декан, – Кстати, мне передали, что вас сегодня не было на первой паре. Где же вы пропадали, Валентин Александрович? – Это не ваше дело, – пробормотал я, едва слышно, но потом резко повысил голос, – Я извиняюсь, но мне кажется, что это очень низко с вашей стороны – шпионить за мной и… и нашими студентами. Лицо девушки исказилось в кривой усмешке. Она спрятала телефон в карман. – Это не мой снимок. Мне его передал Кирилл, который тоже решил сегодня прогулять первую пару. – Я не прогуливал, – быстро перебил я, – Я просто… проспал. – Да ладно, – ее и без того хитрые, напоминавшие змеиные, глаза сузились в скептическом прищуре, – Может быть, вы хотели сказать «переспал»? – Что? – я потерял дар речи. Рита сделала шаг назад и, закрыв лицо руками, спряталась за моей спиной, – Что вы сказали? Да как вы можете? Чтобы я…? – Не притворяйтесь, Валентин Александрович. Довольно уже с вас этой игры в несчастного моралиста. Признайтесь уже хотя бы самому себе, что вы обычный разгильдяй. – Нет! – крикнула вдруг Рита, бросаясь в сторону декана, – Не говорите так, это неправда! – А тебе вообще не положено говорить. Я обсуждаю серьезный вопрос со своим коллегой, – она снова усмехнулась, отталкивая от себя девушку, – Мы уволим его, как только дело дойдет до ректора. Или до проректора. Тут уж как повезет. – Проректор! Только не это… – застонал я, хватаясь за голову. – Неужели, вы испугались? Что ж, не переживайте так. У меня есть одно условие. Если вы отвергнете его, завтра я покажу фото Марие Николаевне, и вы будете уволены. Наш университет не терпит подобного рода вещей. Но если вы его примете… Мой рот будет на замке, а фото я сотру без возможности восстановления. – Что? О чем вы вообще говорите? – все еще не приходя в себя, выдавил я. – Все очень просто. Помните, я когда-то просила вас встречаться со мной, но вы отказали? Так вот, если бы сейчас… – Нет! – оборвал ее я, – Даже не думайте. – Ах, так, значит? Хорошо, тогда вы сами подписали себе приговор, – она развернулась на каблуках, намереваясь уходить, – Жду вас завтра на подписание заявления об увольнении. Мне, как никому другому, было ясно, что за ней не заржавеет и она, как бы я ни злился, привела бы в исполнение эти слова. Не знаю, что за чувство вдруг взыграло во мне, был ли это страх или сожаление и горечь близкой утраты чего-то важного, но я остановил ее. – Подождите, Лариса. Не стоит так спешить с этим. Я… Принимаю ваше условие, но со своим – вы и пальцем не тронете Маргариту, а этот разговор останется строго между нами. Идет? Конечно же, я солгал. Ничто в мире не заставило бы меня согласиться по-настоящему встречаться с ней, даже если бы мне угрожали чем-то большим, чем потеря рабочего места, ради которого я учился долгие девять лет. Я обернулся к Рите, чтобы показать, что это была неправда, но она стояла смертельно бледная. Я хотел броситься к ней, но Лариса, победно улыбаясь, схватила меня за руку. – Куда это ты собрался? Раз уже согласился, забудь о ней. Иначе я сдам тебя завтра же утром, – последние слова она не сказала, а прошипела, все больше напоминая змею. Я, как мог, постарался намекнуть Рите, что лгал, отчаянно жестикулируя, но декан быстро пресекла эти тщетные попытки. – Ты идешь провожать меня, – заметила она, фыркая, – А не эту девчонку. Где ты вообще нашел ее? И как не стыдно тебе тусоваться со студентками? Я был так зол, что покраснел, и внутри весь просто кипел от возмущения. Я простил бы ей эти слова в адрес кого угодно, но только не Риты, которую выбрал сам и которая теперь значила для меня так много. Мне было больно оставлять ее, больно смотреть ей вслед, когда она осталась стоять одна в переулке, в то время как Лариса продолжала упорно тащить меня за собой. И я клялся себе, что объясню ей все, как только мы увидимся утром, и наконец поцелую ее, как и обещал. Но утром она не пришла на пары и, где бы я ни искал, ее не было ни в гардеробе, ни в коридоре, ни в столовой. Я жестоко ошибся, но понял это слишком поздно и мне ничего не оставалось, кроме как укорять себя.