Никогда не была ошибкой

– Телефон Риты? – удивилась Лилия Васильевна, – Разве вы в институте не видитесь каждый день? – Видимся, – натянуто улыбнулся я, – Но проблема в том, что она не ходит на пары. – Как же так? Рита, и чтобы не ходила? Не может быть! Подожди, Валюша, я мигом, – спотыкаясь о груды ящиков и коробок, она скрылась в глубине коридора. Откуда-то с кухни раздался лай Чарли. – Чего ты верещишь? А ну, цыц! Я переминался с ноги на ногу и вздыхал. Если бы она была здесь, я бы все объяснил. После произошедшего на днях мне даже смотреть не хотелось в лицо Ларисе. С самого начала мне казалось, будто смысл ее существования сводился только к тому, чтобы насолить мне, но я никогда не доверял своей интуиции настолько, чтобы так просто поверить в это, и теперь расплачивался за свое недоверие. – Помни, что фотография все еще у меня, – сказала она на прощание, – И я не избавлюсь от нее, пока не убежусь, что ты не солгал. А с Цветковой… с этого дня все кончено. Если увижу вас вместе… – Позвоните ректору, чтобы испортить ему отпуск? – язвительно усмехнулся я, – Вы считаете, это правильно? – Я?... Кстати, к чему формальности? Нас никто не слышит, так что можно на «ты». Я считаю, что неправильно бегать за студентками. Даже моему терпению иногда приходил конец, и на этот раз я позволил себе не сдерживаться. – Я не бегал! Это единичный случай. На других я не смотрел даже. Мне нужна только Рита! – Рита? Гм, ну теперь, тебе все равно придется ее забыть, – парировала декан, поднимаясь к двери в подъезд, – Доброй ночи, Валя. Завтра увидимся. Меня передернуло от этого обращения. Я развернулся и пошел прочь. – Валентин, – от печальных мыслей меня отвлекла соседка, пытавшаяся всучить мне в руки листочек с номером телефона, – Вот, возьми. Я надеюсь, она в порядке. Может быть, она просто приболела и поэтому не приходит? – Не знаю, – я устало пожал плечами, – Но я ей позвоню. Спасибо. – Не за что, не за что, дорогой. Расскажи потом мне, что она ответила. Она мои звонки тоже не любит, говорит, что я только донимаю ее. – Хорошо, – я кивнул и пошел к себе. Я долго звонил, но она не брала трубку. На улице валил снег, как напоминание о скором приближении нового года и моего дня рождения, но меня тошнило от этих мыслей, потому что если бы меня уволили, праздничные дни были бы безнадежно испорчены. То же самое касалось и Риты. Если бы она не ответила, я не мог представить, что бы делал. Умоляю, сейчас. Еще один гудок, и она точно снимет трубку. Пожалуйста! Раздалось еще пять гудков, а затем снова «вызываемый абонент не отвечает», и так несколько раз в течение вечера. – Может, она просто не берет незнакомые номера? – размышлял я, сидя за столом над кипой непроверенных тетрадей трех разных групп. Но за работу браться никак не хотелось, все валилось из рук. После десяти звонков я окончательно сдался и отбросил телефон в сторону. Даже если бы она ответила, помогли бы мои увещевания? Может быть, это все из-за того, что ей с самого начала казалось, будто мне нравилась декан? Или потому что Астапов заставил ее в это поверить? Я вышел на балкон и чиркнул спичкой. Она вспыхнула, освещая мокрые перила, и капли мокрого снега на них заискрили в этом слабом мерцании, как кристаллы. Я смотрел на огонь так долго, что спичка успела потухнуть, и пришлось зажечь новую. Сигареты отсырели в кармане пальто и упрямо не хотели дымиться. Глядя вниз, я думал о том, как лучше было поступить с Ларисой и как повернуть все так, чтобы ей впредь не хотелось сдавать меня. На востоке вспыхивали, будто светлячки, мелкие звезды, с трудом различимые сквозь завесу серых перистых облаков. Это был первый вечер, когда не лил дождь, хотя пол балкона был еще мокрым, и сырой воздух, поднимавшийся от него, холодил мне ступни. Пепел сыпался вниз мелкой пылью и терялся где-то в изогнутых почерневших ветвях берез. Я знал, что той ночью не смог бы уснуть. И отнюдь не потому, что мне до утра нужно было проверить тетради. – Я зайду к ней завтра, – думал я, – Даже если Лариса увяжется за мной по дороге, даже если сама проректор будет следить за мной. Продрогший и в мокрой футболке, я вернулся в квартиру и взял телефон. Никаких пропущенных. Еще не так поздно? Может, позвонить снова? Восемь, девятьсот одиннадцать… Гудки. Гудки. Нет ответа. Я уже почти сдался и собрался из последних сил заставить себя проверить хотя бы половину стопки, как вдруг неожиданно раздался звонок. – Алло… Я слушаю. Это Рита? На другом конце послышалось неуверенное «да» и тихое всхлипывание. – Рита? – чуть не закричал я, – Почему ты раньше не отвечала? Я звонил весь день. – Валентин Александрович?... Извините, я не знала, что это вы. – Ты не берешь незнакомые? – Ну… – она замялась, – Что-то в этом роде. Вы хотели что-то спросить? – Да… Это очень важно. Выслушай меня внимательно и… не бросай трубку, хорошо? Это насчет декана. Я выждал секунд пять, но в ответ услышал только молчание. – Я не знаю, поняла ли ты, но я солгал ей, просто чтобы она не доложила о нас проректору. Проблем будет не избежать, если это фото попадет в руки кому-нибудь из руководства. Конечно, формально не существует никаких препятствий для наших… отношений, но ведь есть еще… этический кодекс, – запнулся я, – Того, что она видела, к сожалению, достаточно, чтобы заявить об этом. Я надеюсь, ты это понимаешь? – Да… Но я… Не хочу ничего скрывать. Не хочу прятаться, – тихо сказала Рита, и по ее сдавленному тону я догадался, что она плакала. – Я тоже не хочу! Но… есть правила. Я переступил черту, и, к сожалению, этого уже не исправить. Но я бы и не хотел. Я лишь говорю о том, что нам нужно быть осторожными. – Осторожными? Но… Валентин Александрович… Я хотел дать ей закончить и замолчал, но она положила трубку. – Рита, – я закрыл лицо руками, – Рита, что же ты делаешь…? Ночь была по-настоящему зимней. Снег мелкими хлопьями бил в лицо, асфальт скользил под ботинками так, что тяжело становилось идти, но я шел. Толком не представляя, в какую сторону, но определенно не к университету. Мы с ней жили в противоположных сторонах от парка, но я был на ее улице всего раз, и поэтому не мог вспомнить дорогу точно. Что она хотела этим сказать? Почему снова не поднимала трубку? Прятаться и скрываться не хотелось и мне, но пока я маячил на глазах у Ларисы, соблюдать осторожность было просто необходимо. Снег, вперемешку с моросящим дождем, начавшимся ближе к полуночи, залеплял глаза. Я с трудом пробирался сквозь эту завесу, но упрямо шагал вперед. Я не знал, что стал бы говорить, если бы мы увиделись, но, возможно, попытался бы узнать, что на самом деле значили ее слова. И я точно бы обнял ее. – Маргарита, Рита, – шептал я, и это имя будто придавало мне сил, – Маргаритка… Очень красивый и нежный цветок. Я вновь вспомнил слова Витьки и решил заглянуть в цветочный на углу. Прежде мне никогда не приходилось бывать здесь. Продавщица, дремавшая за прилавком, посмотрела на меня, как на ненормального. – У вас все волосы в снегу, – заметила она удивленно, – Вам чего в такую бурю не спится? – Да так… С девушкой поссорился, – откровенно признался я, смахивая снег, – Есть у вас маргаритки? – Маргаритки? Так, сейчас посмотрим. Есть пионы, георгины, орхидеи даже. Недавно завезли… – Маргаритки, – повторил я, – Штук пятнадцать, а лучше двадцать пять. – Молодой человек, – снова удивилась она, – Куда вам столько? Знаете… Я, впрочем, подозреваю, у нас их нет. – Хорош, конечно, ассортимент, – с неудовольствием заметил я, – В самом центре торгуете и нет маргариток? – У нас просто никогда не было запроса, – девушка даже растерялась, – Но у нас есть хризантемы и циннии. Мне кажется, они похожи на маргаритки. – Нет, благодарю. Доброй ночи. Продавщица развела руками, сконфуженно глядя мне вслед, а потом снова прилегла на прилавок. Я увидел это через стекло, уже выходя на улицу. Непогода только усиливалась. Ветер неистово бушевал, сметая с карнизов мгновенно таявший снег, вода катилась и, как с обрыва, летела вниз, разбиваясь о тротуар. Я терялся в догадках по поводу направления своего пути, тщетно стараясь рассмотреть хотя бы один указатель или табличку на фасаде. Наконец что-то мелькнуло впереди, и мне показалось, будто я раньше видел этот подъезд. Как-то я мельком видел у Ларисы список с адресами студентов АЯ-1, и тогда же запомнил номер квартиры. Минуты три никто не отрывал, и я думал, что ошибся домом. Но, в конце концов, домофон зашипел, и из динамика послышался знакомый испуганный голос. – Простите, кто это? Вы, наверное, ошиблись номером квартиры… – Нет, не ошибся. Рита, это я, Валентин. – Что? – ахнула она, – Валентин Александрович? Но, но… – Прошу, открой. Я влетел на пятый этаж, перескакивая через две ступеньки. На площадке стояла удивительная тишина, будто в этот поздний морозный вечер не было на целом свете никого, кроме меня, кто пришел в этот дом и на эту улицу. Я зажал кнопку звонка и прождал довольно долго. Изумленно глядя на меня покрасневшими заплаканными глазами, Рита осторожно открыла дверь и замерла, не произнося ни слова. – Прости, что так поздно. Я пришел извиниться. Мне очень жаль… что я сказал «да» Ларисе. Я не хотел. – Я понимаю… Не извиняйтесь, – слабо кивнула она, – Я тоже не хочу, чтобы вас уволили. – Дело даже не в увольнении. Может, ты думаешь, что я хотел бы встречаться с ней? Никогда в жизни, Рита… – Нет, я ничего не думала, – она покачала головой и потянула на себя ручку двери. Я почуял неладное и, выставив носок ботинка, не позволил ей закрыть ее до конца. – Если ты неправильно поняла, давай поговорим об этом. Нам нужно серьезно все обсудить, – умоляюще попросил я, видя, что она намеревалась скрыться в квартире, – Ты одна сейчас? – Да… Родители на дачу уехали до конца недели. – Вот и замечательно. Тогда выслушай меня. – Я не могу сейчас разговаривать… – Что случилось? Я не узнаю тебя. – я нахмурился, продолжая придерживать дверь носком ботинка, – Ты ведь можешь все объяснить, я пойму тебя. – Нет, вы не поймете… Никто и никогда не понимал! – она неожиданно резко дернула дверь на себя. – Подожди… Что…? Маргарита! – дверь бы наверняка уже захлопнулась, если бы я не догадался держать ее, – Мы не можем оставить это вот так. Ты нужна мне! Она отпустила ручку, и шагнула в квартиру, прислоняясь спиной к боковой стене коридора. Я вошел следом и закрыл дверь. – Может, ты объяснишь мне наконец, что произошло? Я не могу уснуть и не проверил за вечер ни одной работы… Я хочу, чтобы ты доверяла мне. А иначе ничего не получится. Ты согласна? Она опустила голову и спрятала лицо за белокурыми прядями длинной отросшей челки. – Ты не хочешь даже поговорить со мной? – Нет, я хочу… но… просто не знаю, как. Вы слишком обо мне беспокоитесь. Я не думала, что так будет. – Что ты имеешь в виду? – Я не знала, что вы будете так переживать. Там ведь такой снегопад, а вы пришли… пешком… Это ведь далеко. – Ерунда, – отмахнулся я, – Для меня это совсем близко. Я и не такие километры ежедневно наматываю. Это было преувеличением, но оправданным, потому что я знал, что иначе договориться с ней не выйдет. – Вы же неправду говорите, Валентин Александрович? Вы…. Слишком добрый. – Ничего не понимаю. То есть, я не задел тебя? – Нет… Я рассердилась на декана, но только самую малость, потому что она так всегда себя ведет. Мы уже привыкли… –И ты не считаешь, что я виноват… в том, что мне пришлось солгать ей? – Нет… Ну, может быть, только немного, но… По-другому, кажется, было бы хуже. – Я рад, что ты понимаешь. Но почему ты не отвечала мне? Рита замялась. Ее щеки покрылись слабым румянцем, будто она стеснялась даже самого того факта, что ей могло быть неловко. – Простите, это, может быть, прозвучит глупо, но я никогда не знаю, как правильно говорить с вами. Вы ведь… старше и преподаете у нас. – А мог бы уже не преподавать, будь Лариса чуть более проворной или чуть более несговорчивой, – горько усмехнулся я. – Это тяжело объяснить. Я не ожидала, что вы захотите быть со мной. Я думала, такое бывает только в сказках. Разве вы так не считаете? Мои мысли роились где-то так далеко в попытках понять, какой двоякий смысл был вложен ее слова, что я пропустил мимо ушей почти всю фразу. – Мне кажется, что иногда нам нужно вот так собираться у кого-нибудь дома и обсуждать все, – задумчиво заметил я после паузы, – Кафе и другие многолюдные места не подходят. – Но, Валентин Александрович… – Что такое? – Я… хочу ходить с вами. Помните, как-то раз я предложила океанариум? Там так красиво. А еще музей книг, выставка исторических нарядов… Есть так много всего. – Мы… обязательно сходим туда, – заверил я, – Как только я решу вопрос с зимней сессией и с… деканом. Я очень хочу пойти. – Правда хотите? – она улыбнулась, доверчиво заглядывая мне в глаза, – Я надеюсь на это. Потому что я хочу, чтобы вы тоже увидели. – А я хочу, чтобы ты увидела, – начал я, подхватывая ее под руки и привлекая к себе, – Мои любимые места в городе. Например, рассвет с крыши или окраину, где берет свое начало река. Там тоже очень красиво. – Но не красивее, чем ты, – хотел добавить я, но посчитал, что это прозвучало бы глупо. – Что еще ты хотела мне сказать? Может, договоришь? Сейчас самое время. Она залилась краской и отвернулась. Немного приподняв ее под мышки, я прижал ее к себе. – У вас мокрые волосы, – наконец выдавила она смущенно. – Это от снега. Но ничего, скоро высохнут. А насчет того, что я тебя никогда не пойму... Ты не хочешь мне объяснить это? Я говорил в шутливо-ласковой манере, стараясь поймать взгляд, который она старательно прятала. – Не хочешь? А если я не отпущу? – Нет… Я расскажу, но… не сейчас, – она повисла у меня на шее, едва касаясь носками земли, – Не отпускайте. – Не отпускать? – увлекая ее за собой, я быстро переступил порог гостиной, – Сюда ведь можно? Она кивнула, утыкаясь лицом мне в плечо. – Прости, что не купил цветы. У них не было маргариток. – Цветы? – Я хотел сделать небольшой подарок, но не получилось на этот раз. – Валентин Александрович, – сказала она вдруг очень серьезно, – А вы помните, что обещали мне? Нарисуйте, пожалуйста. – Что именно…? Ах да, помню. Твой… портрет? – Да. Я дам вам материалы. – К-конечно, – я немного замялся, – Я нарисую. Только мне сначала надо, наверное, пальто снять. – Вы без зонтика? – Да, я его забыл, – я натянуто улыбнулся, одеревеневшими от холода пальцами безуспешно пытаясь расстегнуть пуговицы. Рита долго смотрела на меня, будто бы хотела что-то сказать, но никак не решалась. – Валентин Александрович, может быть, вам помочь? – Да, пожалуй, – согласился я, хоть мне и было неловко, что я не мог сделать этого сам, – Спасибо тебе огромное. – Не за что… – ее ловкие пальцы заставляли упрямые пуговицы в миг выскакивать из петель, – Вы не замерзли? – Только капельку. Я недолго шел, – соврал я, – Не беспокойся. – Тогда не рисуйте пока. Присядьте, – она указала в сторону окна, возле которого прямо напротив кровати стояло кожаное кресло. Оно было белым, как и большая часть мебели в комнате. – Тебе нравятся светлые оттенки? – спросил я, осматриваясь, – Я никогда не думал о том, чтобы сделать целую комнату в одном цвете. У меня все как-то аляписто. – Нет, у вас здорово. А у меня все белое, просто потому что маме так захотелось. – А тебе самой какие цвета нравятся? – Сиреневый, наверное, и розовый. – Я догадывался, – подумал я про себя, улыбаясь, – Девчонки есть девчонки, даже когда им уже не десять. – Валентин Александрович, вам принести чай? – Нет, спасибо… Я.. эм… дома пил, – отказался я, вспоминая одну выкуренную за весь вечер сигарету, – Я ненадолго зашел, только извинится. – Но ведь там такой снегопад… Подождите немного, пока он закончится. – Ты хочешь, чтобы я на всю ночь остался? – в лоб спросил я, сам не зная, откуда взялась эта догадка – Только сейчас уже поздно. Так что через полчаса ты ложишься спать, хорошо? Завтра пары. – Валентин Александрович, – удивилась Рита, – Разве… вам не нужно домой? – Не особенно, – я пожал плечами и печально улыбнулся, – У меня нет питомцев, и никто не ждет моего возвращения. Наступила длинная пауза. Рита стояла возле окна, переминаясь с ноги на ногу. Ее золотистые волосы сверкали в мягком свете прикроватной лампы, она была в голубой пижаме и белых тапочках. Мне невольно подумалось, что теперь она всегда будет ассоциироваться у меня с белым цветом и снегопадом, на который мы смотрели вместе у входа в парк. Я подошел к ней и встал рядом у окна. Крупные хлопья вертелись а безумным танце прямо в паре сантиметров от наших глаз; из-за налипавшего на стекло снега, улицу было почти невозможно разглядеть. Она казалась размытой, как картина, нарисованная в постимпрессионизме, где деревья напоминали черные пятна, а лучи фонарей – маленькие рукотворные солнца. – Вы хотите остаться? – через некоторое время спросила Рита. – Если хочешь, я, конечно, останусь, но не настаиваю. Во сколько ты ложишься? – Когда как. Иногда в полночь, иногда в час… – Иногда позже, – кажется, хотела добавить она, но недоговорила. – Тогда, думаю, тебе лучше уже ложиться, – заметил я, бросая взгляд на часы, – Первый час ночи. – А как же вы, Валентин Александрович? – А я в кресле посижу. Все равно бессонница мучает. – Как же так? – жалобно спросила она, подходя ко мне на полшага, – Вам же тоже рано вставать. – Ничего, ничего. Ложись. Это ведь я тебя потревожил. Я вообще, наверное, не должен был приходить… Расправив складки на простыне и встряхнув одеяло, Рита прилегла на самый краешек кровати, будто ей было совестно за то, что мне было негде спать. Мне тоже стало неловко, и я отвернулся, вспомнив, что впервые видел ее такой. Выключатель щелкнул, и все вокруг погрузилось в приятную темноту. За окном ревел ветер, но здесь, в этой маленькой комнатке, его порывы казались шепотом, бормотанием – таким далеким, что едва можно было разобрать смысл его тихой песни. Я откинулся в кресле и вытянул ноги, не переставая думать о том, что произойдет завтра… А послезавтра? А через месяц? Будучи подростком, я совсем не так представлял себе свою жизнь в двадцать шесть. – У меня будет много денег, – думал я, – И коттедж с бассейном. И я непременно стану известным. Может, актером, может, ведущим. И у меня, как у папы когда-то, будет собственный джип. Но вот мне почти двадцать семь, и кто я? Профессор кислых щей, с горем пополам получивший место. Но ведь каждую минуту я мог потерять его. Что я выбрал в итоге, если отбросить все чувства? Даже мораль, которой я скрепя сердце пытался следовать, больше не приносила ничего, кроме пустоты, потому что она не могла заменить мне истину. А последняя крылась в том, что я сдался, и выбрал ее, Риту, а не вариант перспективной карьеры. Я одновременно жалел, и одновременно хотел, чтобы так оно и продолжалось. – Валентин Александрович, – позвала Рита. – Что такое? – Расскажите мне что-нибудь. Я не могу уснуть. – Ты, наверное, даже не пыталась. Я повернулся к ней. Она лежала на боку, натянув одеяло до самого затылка и свесив одну руку на пол. – Минут пять прошло. – Все равно, я знаю, что не усну… Расскажите что-нибудь из своего детства. – Гм, – я задумался, – Ну, в детстве я был почти таким, как все. Мечтал стать космонавтом, покорять другие галактики… Рита подняла на меня свои темные лазурные глаза, в слабом свете казавшиеся блестящими. – Это так здорово. – Да, наверное. Но я думаю, что почти все в детстве хотели этого. Так что в этом нет ничего примечательного. Или вот, например, я еще играл в школьном театре. В основном, за хороших, но иногда бывал и злодеем. Хотя… меня почти всегда выбирали в принцы. – Правда, в принцы? – удивилась Рита, приподнимаясь, – А знаете, вам и правда это идет. Вы красивый, и тогда наверняка были… – Причин я не знаю, но так было, и мне это нравилось. – А кто был принцессами? – Принцессами? Я уже и не помню. Разные девочки… – задумчиво протянул я, вспоминая Лизу, – Но одна особенно часто играла. Это была наша староста, и мы с ней были вместе в театральном кружке. – Вам она нравилась? – Тогда – да, – медленно согласился я, замечая, как разговор начинает неизбежно съезжать не в то русло, – Но мы сейчас не общаемся. – Очень жаль… Это всегда очень грустно, – с сочувствием поддержала Рита, – А какая она была? – Дай-ка подумать. У нее были длинные волосы, почти как твои, и веснушки. А еще она никогда не нарушала школьный дресс-код. – А вы были ее заместителем? – Нет, я просто… был обычным учеником. Это была гимназия с углубленным изучением языка, и мы все, каждый по-своему, подавали большие надежды. Некоторые позже за границу уехали, некоторые в Москву… – А вы в Москву не хотели? – спросила она, пряча руку под подушку, – Я думаю, это было бы интересно. – Интересно? Возможно. Но мне не очень нравятся большие города. К тому же, родители бы никогда этого не одобрили. Они считают, что лучше не высовываться. Как и мой брат… – я замолчал, глядя прямо перед собой, будто сквозь стену. Кажется, в последнее время, он слишком часто стал приходить мне на ум, то ли от оттого, что меня спрашивала о нем Лилия Васильевна, то ли потому что разговоры о прошлом непременно приводили меня сюда. – Кстати, а что сказала твоя бабушка по поводу того, что ты оставалась у меня? – Бабушка? – Рита встрепенулась, отрываясь от подушки, – Она не знала об этом и просто подумала, что я ушла от вас поздним вечером. Я… не сказала ей. – Ну слава богу, хоть так, – выдохнул я, – А то, кто знает, чтобы она могла подумать. – Вы говорили что-то о своем брате… Неужели он правда так сильно с вами поссорился? – нетерпеливо спросила она, – Валентин Александрович? Я сидел молча, опустив голову. Все вокруг стало казаться мне странным. Воспоминания о прошлом, как светлячки, летящие на свет, беспрестанно маячили перед глазами, и мне казалось, будто я где-то уже видел все это, испытывал похожее, и всегда знал, что это повторится вновь. С тех пор, когда я был в ее возрасте, прошло не так много времени, но для меня нынешнего это время исчислялось годами, почти целым десятилетием. Что я сделал, и кем я был? И куда шел сейчас? Один за другим, эти вопросы кружились в мыслях, не давая покоя. – Да, – кивнул я, – Мы давно поругались, я уже говорил. И с тех пор он даже ни разу не позвонил мне. Долгое время он не приезжал домой на праздники, потому что знал, что там буду я. И мы уже ничего не смотрим и не делаем вместе… Но… Мне кажется, сейчас не время обсуждать это. Тебе пора спать. – Нет. Мне не хочется, – Рита села в постели и спустила ноги на пол, – И я не буду спать, если вам грустно. – Что ты?... Ложись, ложись. Мне вовсе не грустно. Просто пришлось к слову, вот я и рассказал. – Вы обманываете, Валентин Александрович, – тихо сказала она, – И мне теперь тоже грустно, поэтому я не усну. – Мы с ним помиримся, я тебе обещаю. И со мной все в порядке, я просто немного задумался. – Мне всегда кажется, будто вы о чем-то жалеете, но не говорите мне, – изменившимся голосом заметила она спустя несколько секунд, – Скажите, это из-за меня? – Из-за тебя? – изумился я, – Ни в коем случае… Я сказал что-нибудь не то? – Нет… Совсем нет. Но даже сейчас и… очень часто я замечаю у вас этот взгляд. Печальный, будто вы смотрите сквозь… И я подумала… – Нет… Это не из-за тебя, – перебил я, выпрямляясь в кресле, – Я часто вспоминаю прошлое. Может, поэтому. Ты о чем-то напоминаешь мне. Вернее сказать, о ком-то. – Может быть, о той девушке? – Ты имеешь в виду, о старосте? Нет… Я забыл ее. Мы не разговаривали со старшей школы, потому что она… – я осекся, – Это не имеет значения. – Если я веду себя как-то странно, вы можете мне сказать… Я не буду… – неуверенно добавила она, поднимая взгляд, и косой луч света, лившийся с улицы, ударил ей в лицо, делая его почти мертвенно бледным, – Потому что я хочу, чтобы вы радовались, а не грустили. Мне вдруг показалось, будто еще секунда, и она пропадет, исчезнет, словно призрак тех дней, о которых я грезил последние пару месяцев и, не говоря ни слова, бросился обнимать ее. – Что вы делаете? – испугалась она, вздрагивая. – Обнимаю, чтобы ты не исчезла, – глупо, но честно признался я, – Потому что я уже терял людей в прошлом и не хочу, чтобы это повторялось. – И я тоже… теряла. Но я почему-то верю, что вы не исчезнете. – Правда? – удивился я, – Никогда нельзя быть уверенным… Вместо ответа она потянула меня к себе за ворот рубашки, и прежде, чем успел сообразить, я почувствовал под своим коленями мягкую поверхность матраса. – Рита? – Да… Я просто подумала, что нечестно, если вы будете спать на кресле. – Но я в уличной одежде. Я… не могу. – Ничего страшного. Если один раз, то я постираю. Останьтесь здесь. – Х-хорошо, – согласился я, немного теряясь, – Но мне не нужно одеяло. – Не нужно? А вы не замерзнете? – Я ведь в свитере. Спи, пожалуйста. Я люблю тебя. Я поцеловал ее в лоб и прижался крепче. Она почти не дышала, замерев на месте, будто думала, что я отпущу ее, если она повернется. – Хорошо, я буду… Если с вами, то буду. – Я так рад. Потому что уже полчаса прошло. Мы завтра не проснемся снова, если будем болтать до трех. – Ничего. Завтра у вас с вами четвертая пара. А с утра...? – С утра у меня нет пар, – задумался я, вспоминая расписание, – Странно, что у меня вообще какие-то пары… – Почему странно? – Потому что… – я рассмеялся, – Потому что посмотри на меня сейчас. Я не знал, поняла ли она, но самому мне стало забавно от мысли, что, лежа здесь, вместе с ней, я и теперь думал о расписании. – Профессиональная деформация, – усмехнулся я про себя, – Хотя что-то рановато. – Спокойной ночи, Рита… – Спокойной ночи вам тоже. Мы уснули, обхватив друг друга руками. Я придерживал ее талию и думал о том, что едва ли когда-то был настолько близок с кем-то другим. Случалось разное, но я всегда был таким замкнутым и погруженным в собственные проблемы, что отпугивал от себя людей. Но тогда мне так не казалось, потому что в школьные годы мне было не занимать популярности, пусть, иногда больше негативной из людской зависти, но достаточной, чтобы я чувствовал себя значимым. Теперь это чувство притупилось, угасло, но я время от времени ловил себя на мысли, что опять возвращался к тому себе. Рита уснула раньше меня, и я уложил ее на бок, с трудом освободив затекшие руки. Сквозь занавески пробивался свет размытой, как неопрятное пятно на черном холсте, луны. Я смотрел на нее очень долго, вспоминая о том, как раньше мне казалось, что каждый день на ней появлялись новые рисунки, и мне стало грустно. Но потом я посмотрел на Риту, мирно дышавшую, уткнув лицо в рукав моего свитера, и подумал, что если бы эти рисунки чего-то стоили, то они не смогли бы заменить мне наброски, сделанные в ее блокнотах. – Рита, – едва слышно прошептал я, опускаясь рядом, – Ради тебя я даже в январе маргаритки найду. Только подожди еще капельку. Ты и сама, как цветок зимой.