Никогда не была ошибкой

Близился новый год, а, значит, и зимняя сессия. Все мои увещевания по поводу незачетов были пропущены мимо ушей ровно так же, как это было в начале октября. Только Маша, Ваня и еще человека три из всей честной компании беспокоились о своих результатах. – Валентин Александрович, а итоговый тест будет длинный? – после пары в кабинете остались Скворцов и Сафронов. – Примерно двадцать вопросов. – Открытого типа? – Не думаю. Если сделать открытого, то ваши товарищи, – я махнул рукой в сторону двери, – Вряд ли что-нибудь напишут. Давайте будем честны. – Валентин Александрович, но ведь это нечестно, – возмутился Сафронов, – Мы, значит, учим-учим весь семестр, а потом будем с ними на одном уровне? – Вы думаете, нечестно? Я тогда для вас двоих и еще для парочки человек сделаю несколько дополнительных вопросов, если хотите. А с них и двадцати хватит. – Точно, – подхватил Иван, – Этот Астапов… Я терпеть не могу его. Шут гороховый, и того хуже. – Да, – осторожно согласился Скворцов. Я заметил, что он вообще редко высказывал свое мнение и большую часть времени предпочитал прятаться за спасительными спинами Наумовой и Белых. – Я вас понял… – кивнул я с мрачным выражением, – Этот вопрос мы уладим. А что, как думаете, нам с Астаповым делать? – А-а, – Сафронов небрежно махнул рукой, – С ним чего только ни делали. И кнутом, и пряником – ни в какую. То же самое с Егором и Федей. – Да, понимаю, – согласился я, – Я сам как рыба об лед бьюсь с ними. – Послушайте, Валентин Александрович, – спросил вдруг Сафронов, – А вы это… серьезно насчет Цветковой? Мы слышали про фото, но у Астапова длинный язык, и я ему не верю. Я поначалу напрягся, но одернул себя, решив, что ничто уже не могло усугубить ситуацию: если бы не сейчас, то в другой раз они все равно бы увидели и если бы я им солгал, это не сделало бы мне чести. – Как вам сказать…? Если честно, то серьезно. Хотя, признаться, я долгое время не мог сознаться даже себе. Я, наверное, не должен говорить вам этого, но поздно скрывать, потому что даже декан уже знает. Сафронов и Скворцов переглянулись. – Во дает, – с удивлением шепнул Ваня приятелю, – То есть это не слухи? – Увы, – я пожал плечами, стараясь казаться спокойным, но внутри у меня все горело от невыразимого волнения, – Мне нет смысла лгать вам... Я люблю ее. Позже, рассуждая об этих словах по дороге домой, я жалел, что настолько легко признался, но, с другой стороны… Что могло быть хуже перспективы скорого увольнения? Мне пришлось бы переезжать, чтобы жить ближе к другому вузу, и родители бы никогда не приняли этот мой выбор. Я даже заранее мог представить, какой была бы их реакция и как посмеялся бы брат, когда я сообщил бы им, что девять лет учился ради того, чтобы меня выпроводили меньше, чем через три месяца работы. Я шел один по полупустой и от верхушек крыш до блестящего, как начищенная сковорода, асфальта, улицы, не оглядываясь по сторонам и уставившись себе под ноги. После пар мы с Ритой снова разошлись, чтобы лишний раз не попасться на глаза кому-нибудь из руководства. И я проклинал свою нерешительность. Снова и снова возвращаясь к мысли о том, что ошибся, оказавшись не в то время и не в том месте, прямо как тогда, когда поступил в общеобразовательную школу, как когда выбрал не ту девушку и когда завалил экзамен. Я бы все отдал за то, чтобы вернуться в те двадцать лет и изменить то, что когда-то казалось правильным. Рита стала для меня отражением того прошлого, в котором я заблуждался, и, улыбаясь так лучезарно, дала мне надежду на то, что не все еще было потеряно. Она была зеркалом, в котором я временами очень смутно видел себя. – Вызываемый абонент не отвечает, – механическим голосом отчеканили на другом конце трубки. Я отбросил телефон на кровать и побрел на балкон, чтобы закурить. Брат не отвечал настолько часто, что я уже сбился со счета и не пытался запомнить день, когда последний раз слышал его голос. Он был упрямым, даже упрямее меня, и я знал где-то в глубине души, что он не ответит. Но все равно пытался, будто от этих звонков зависело что-то очень важное в моей жизни. – Я звонил тебе, потому что беспокоился. Я не такой, как ты, – сказал бы я, когда он явился бы на праздник домой к родителям, – Это был мой долг, как старшего брата. Он не был плохим человеком, с которым никто бы не стал иметь дела, но он, как и я, совершил ошибки. Родители, горячо поддерживавшие идею о том, что, кроме как на родине, человек нигде больше не пригодится, не одобряли моего стремления переехать, а что касается брата, то он во всем слушался их и предпочитал не высовываться. В детстве он был прилежным школьником и хорошим сыном, но, в конечном счете, стал таким же, как все те, над кем мы вместе смеялись в детстве – обычным человеком в обычном маленьком городе, получавшим копейки за труд, который был под силу любому, кто имел хоть немного физической силы и какую-никакую смекалку. Я же стал его противоположностью, отвергая правила и запреты родителей, прыгая выше головы, чтобы доказать свою ценность и состоятельность взглядов, но, в конце концов, потерял ту связь, что была у меня с ним, когда мы просто сидели дома, слушая дождь и смеясь над глупыми шутками в шоу по телевизору. Теперь это было так далеко, что казалось иллюзией. – Не берешь, значит? Тогда позвоню Витьке, – подумал я, набирая его номер, – Гудки, гудки… Алло? – А, Валя, ты? Что-то рановато сегодня. Ты обычно любишь под ночь звонить. Ты же у нас ночная пташка. – Правда что ли? – удивился я, – Видимо, не сегодня. Да и сейчас уже не так рано. У меня сегодня четыре пары было. – Многовато. А я на работе еще. Случилось что-то? – Нет. Просто хотел спросить насчет субботы. – О-о, – раздалось радостное восклицание, – Никак наконец одумался? Хочешь в бар пойти? – Боже упаси, – отмахнулся я удивленно, – Ты забыл что ли об имидже образцового препода? Впрочем, мне до этого далеко. – А что так? Опять с второкурсниками не ладится? – участливо догадался Витька. – И это тоже. – А девушка твоя как? – Девушка? С ней проблемы, конечно, да… – с досадой признался я, – Лучше даже не спрашивай. – Как? Не любит тебя, что ли? Не может быть. Не придумывай себе там. Ты как всегда. – Если бы не любила… Меня уволить хотят. – Чего? – вскричал Витька, – За что уволить? Она что, преподша какая-нибудь? Погоди… – он умолк надолго, а потом взволнованно выдал, – А-а… Я понял. Студентка? Студентка, да? – Не ори ты так. Коллеги услышат, – усмехнулся я, – Но ты прав… Это та самая Рита, про которую я говорил тогда. – А-а, маргаритка что ли? – засмеялся он, – Подарил ей уже цветы или опять скромничаешь? – Хотел. Но не вышло, потому что в магазине их не было. – Странный у тебя магазин, – задумчиво протянул он, шелестя бумагами, – Вон у нас тут на углу хоть кактусы покупай в букетах. Я рассмеялся. – Покажешь мне? – Да хоть прямо сегодня. Только подожди, смена закончится. Почему студентка, кстати? Мне казалось, у вас декан красивая. – Что? – в полном недоумении выдавил я. – Ну… Как-то раз я заговорил с ней на улице. Она шла за нами, а потом ты свернул, но она не пошла за тобой. Мы обменялись парочкой фраз, и она сказала, что знает тебя. Так, слово за слово, я и узнал, что она ваш декан. – Что…? – снова повторил я, не в силах выдать ничего более вразумительного, – Вы с ней знакомы? – Ну да. Я сперва даже подумал, что ты о ней говорил. Но было бы странно, если бы тебя за роман с ней уволили, правильно? – Что-то этом роде… Что ты там говорил про магазин? Я был так удивлен, что весь вечер не мог думать ни о чем другом, кроме как о том, что он познакомился Ларисой. Но назойливость этих мыслей напрягала меня, и я решил, что пришло время пойти развеяться. Погода стояла промозглая, солнце изредка выглядывало из-за плотной серебристой завесы, то одним, то другим боком сверкая в рваных просветах. Обмотав воротник шарфом, я вышел на улицу и направился прямиком к офису Витьки. За все эти годы я так толком и не разобрался, в чем состояла его задача, как рядового сотрудника, а всему виной было то, что он, в силу своей болтливости и неуемной жизнерадостности, не мог долго удерживать внимание на одном предмете беседы. – Я там на звонки отвечаю, знаешь. Бумажки разные сортирую туда-сюда… Чем еще заниматься? Я же не какой-нибудь геолог или нефтяник. А тебе я вообще не завидую. Сидят на шее двадцать чертят, и попробуй, выучи их. – Я ведь не в детском садике, – усмехнулся я, – Тут у них рожки уже, конечно, побольше. Но и договориться можно. – Как же ты договариваешься? – Ну… Как-то раз я пытался с ними спор затеять, но не вышло, потому что они даже саму идею проигрыша не принимают. Все свою линию гнут. – Так это парни, – задумчиво перебил Витька, – А девчонки? Они-то точно более понимающие. Я пожал плечами. – Только некоторые. И то, только те, у которых все хорошо с другими предметами. Я смотрел ведомость. Среди всех – две отличницы, остальные с серединки на половинку. Витька махнул рукой. – Все равно на них на всех нервов не напасешься. Помнишь, как на нас Попов на экзамене разозлился на втором курсе? Эх, были времена! – Да… – протянул я многозначительно, – Вспоминать не особо хочется. Но из нас хотя бы что-то путное вышло. – И не говори. Правда, я уже все забыл по теории. Но грамматика в голове накрепко засела. – Еще бы… Нам ее четыре года вбивали все восемь семестров. – И то верно… Мы остановились напротив цветочного. – Как думаешь, чем все это кончится? – спросил я, кивая в сторону и как бы намекая на продолжение нашего недавнего телефонного разговора, – Ну… С Маргаритой. – С маргариткой? Ну смотри. Ты купишь цветы и пойдешь к ней в гости… – Нет-нет, погоди. Я не об этом. Я имею в виду… вообще? – А-а, – догадался он, хитро улыбаясь, – Чем кончится? Очень даже ясно, чем… Ты в черном, она в белом… И под венец. Чур я буду тамадой, можно? – Э-э, брат, нет, мы так не договаривались. Притормози с этим, – отпрянул я, – Мы еще даже не целовались, как нормальные люди. – Чего? – изумился он, пропуская меня вперед, – Что же вы тогда делали? – У меня дома сидели, потом у нее… Спали, – перечислил я, делая после каждого слова по длинной паузе, – Что? Я имел в виду, просто спали… А-а, Витька! Он залился смехом, толкая меня в спину прямиком в сторону прилавка. – Вот, я вам того самого женишка привел, Вера Павловна, – обратился он к продавщице – женщине средних лет с румяным круглым лицом, – Вот, пожалуйста, профессор собственной персоной. – Прекрати, – возмутился я, – Добрый день. Мы к вам за маргаритками. – Добро пожаловать, – протянула женщина, разводя руками, – Так это вы тот самый Валентин… Александрович, кажется? Мне про вас говорили. Я сверкнул глазами в сторону Витьки, который отполз подальше к двери и теперь переминался там с видом деланной непричастности. – Что? – он пожал плечами, – Я нем, как рыба. – Витя мне про вас говорил. И еще кто-то… Кажется, девушка какая-то. – Девушка? – переспросил я с удивлением, – Какая? – Такая, знаете… Беленькая. У нее волосы будто крашеные, ресницы, как мел, губы бледные. Кукла, ей-богу. – Рита? – одним взглядом спросил я Витьку из другого конца зала, и он понял меня без слов. – Не может быть… – я растерянно почесал в затылке, – Зачем она приходила? Продавщица на секунду оторвалась от своих букетов и высоких пестрых ваз, стоявших позади на полках. – Как вам сказать… Она искала эдельвейсы. Такие маленькие белые цветочки, в горах растут. Очень редкие. Вы, наверное, знаете? – Конечно, – кивнул я, не сразу догадавшись, в чем было дело, – Она не говорила, для чего они ей? – А вам так интересно знать? – улыбнулась женщина, и в ее глазах заиграли лукавые огоньки, – Она просила вам не говорить, Валентин… – Александрович, – подсказал Витька, подходя ближе, – У вас есть розовые маргаритки? – Конечно. И розовые, и белые, и фиолетовые… Какие хотите, – нараспев ответила продавщица, расставляя перед нами букеты, – Есть и в горшках, и в кашпо, если хотите. – Нет, спасибо… Пожалуй, я возьму эти, – я указал на светло-розовый букет, – Сколько здесь штук? – Пятнадцать. Я расплатился, и мы вышли на улицу. – Что-то здесь ветрено, – поежился Витька, – Домой бы сейчас. Поспать, попить кофе… А ты чего такой хмурый? – он удивленно обернулся на меня, – Нашел же свои цветы? Нашел. А я тебе говорил… – Не в этом дело, – сказал я после некоторого молчания, – Вот же я дурак, нашел, что ляпнуть тогда на выставке. – На той, с картинами? – Да… Там был один холст с гортензиями. Она сказала, что ей нравятся они. А я взял да ляпнул про эдельвейсы. – Э-э, куда тебя занесло, – присвиснул Витька, пряча руки в карманы, – Холод собачий. Может, домой пойдем? – К тебе что ли? Мне до своего два километра топать. – Да не… – он замялся, а потом неохотно пояснил: – Ко мне сегодня девушка придет. Я бы с радостью, но… – Понял, – со всей серьезностью поддержал я, хлопая его по плечу, – Тогда до выходных? – До послезавтра. Я закурил, и мы разошлись в разные стороны. Автобуса до моей улицы долго не было, и я решил пойти пешком. Деревья, как выкованные из чугуна громоздкие фигуры, поблескивали инеем, и издали казалось, будто кто-то пролил серебряную краску на их застывшие черные ветви. Я бережно прижимал к груди цветы и старался шагать быстрее, чтобы мороз не повредил их нежные лепестки. В глубине души я знал, что нашел бы для нее даже белые лотосы, если бы она попросила. Но эдельвейсы… Это было слишком даже для меня. Было около шести вечера, быстро темнело. Я довольно долго искал ее дом и даже успел замерзнуть, но рассчитывал на то, что она непременно откроет мне, и эта мысль грела душу. – Даже если ее родители уже вернулись с дачи, сегодня четверг, а значит, они, скорее всего, еще на работе, – рассудил я и оказался прав. Кто-то вошел в подъезд передо мной, и проход был открыт даже без звонка в домофон. Это был сюрприз, который стал еще лучше благодаря этому удачному стечению обстоятельств. Я влетел наверх, снял перчатки и позвонил. Тягостные несколько секунд тянулись целую вечность, обращаясь сначала половиной минуты, потом одной, двумя… И наконец пятью. – Странно, – подумал я, сверяя наручные часы с временем на мобильнике, – Ошибки быть не может. Ее нет дома? Или она не открывает незнакомцам? – Валентин Александрович, что… вы здесь делаете? Я обернулся и обомлел, разжимая пальцы и роняя телефон на облицованный плиткой пол лестничной площадки. – Ой… Боже мой, он не разбился? – Рита подхватила его на секунду раньше, чем экран успел коснуться земли, предотвращая тем самым неизбежное появление новых трещин. – Маргарита… А что ты здесь делаешь? – растерянно спросил я, поправляя очки и пряча букет за спину, – Я звонил, но мне никто не открыл. – Никого нет дома. Я не знала, что вы придете. – Я и сам не знал, – усмехнулся я, – Спасибо, что телефон спасла. У меня для тебя сюрприз есть. – Не за что… – она потупила взгляд, – У меня тоже есть кое-что для вас. Только не думайте, что теперь вы мне обязаны. Это наименьшее, что я могла сделать для вас. Я не успел еще ничего ответить, как она вручила мне что-то, завернутое в пакет. – Что это? Где ты его достала? – Не переживайте об этом. Мне одна хорошая знакомая продала. Я не могла забыть о том, что вы тогда сказали про эдельвейсы, – скромно призналась Рита, – Просто возьмите. – Просто… взять? – опешил я, – Да таких цветов в целом городе днем с огнем не отыщешь. Они очень редкие. И стоят целое состояние. – Не стоит, Валентин Александрович, – смутилась она, – Я совсем ничего не сделала. – Подожди-ка, так не пойдет. И не говори, что я тебе ничего не должен. Мне вдруг стало стыдно за свои маргаритки, но спрятать их не представлялось возможным, и я скрепя сердце вручил ей их, зарекаясь, что это была лишь часть ответного подарка. – Правда, это мне ничего не стоило, – отпиралась Рита, – Если вам понравился подарок, лучше этой благодарности быть не может. – Чего же ты такая упрямая, – с досадой подумал я. – Вы… зайдете, Валентин Александрович? – ключ щелкнул в замке, и я в нерешительно застыл на пороге. – А ты надолго одна? – До семи часов. – Хорошо… Я зайду на пару минут. Было очень неловко. Я смотрел в пол и мечтал поскорее ретироваться, чтобы не чувствовать угрызений совести по поводу ничтожности своего подарка. Я еще тогда знал, что букет маргариток – идея нелепая, и все равно пошел на поводу у Витьки, с которым бы сейчас поговорил об этом, как полагалось. – Жалко, что нет цветка для вашего имени, – задумчиво сказала Рита, – А то так нечестно, чтобы вы подарили мне букет в честь меня, а я… – А ты подарила мне цветок в честь себя, – сказал я с чувством, догадываясь вдруг, как можно было обыграть эту ситуацию, – Эдельвейс – это цветок храбрых. Ты когда-нибудь слышала? – Нет… Мне так жаль, но я совсем ничего не знаю о них. – Тогда я расскажу, – начал я, – Когда-то в давние-давние времена…