Никогда не была ошибкой

В понедельник вернулся Игорь Борисович. Едва заслышав об этом, я сперва растерялся и даже расстроился, но поскольку знал, что однажды настал бы день, когда он бы вызвал меня к себе, то покорно ожидал своей участи. Лариса не появлялась, но я был так занят своими мыслями, что не замечал ее подозрительного отсутствия. Коридоры гудели – близился конец года, все спешили закрыть долги, подтянуть оценки, умоляя преподавателей дать еще один, самый последний шанс, и среди прочего шума я ловил, здесь и там, возмущенные перешептывания. – А профессор-то допрыгался… Не успел и полгода здесь отработать. – Это же надо, как попал! – А девчонка эта… Ни то ни се и такая невзрачная. Каждый раз проходя мимо сплетничавшей компании, мне хотелось преподать им парочку хороших уроков о том, что такое уважение чужих границ, но я лишь поджимал губы и смотрел, нахмурившись до тех пор, пока говорившиеся не разражались нервным смехом. АЯ-1, однако, удалось, меня удивить. Почти все они попритихли и глядели скорее с недоумением, чем с прежней язвительной насмешкой: я предполагал, что причина столь резкой перемены крылась в том, что я нашел смелость сказать им правду. Их интерес крылся в том, чтобы подкалывать, действуя мне на нервы, чтобы, в конце концов, расколоть меня, как орех. И я раскололся – даже быстрее, чем они думали. – У вас, кажется, не все дома, – бросил мне Кирилл с видом неподдельного изумления. Колкости по-прежнему были, но теперь лишь по тем старым поводам, что и в начале, будто все, замерев в зловещей тишине, ожидали приговора, который бы непременно последовал за мое отношение к Рите. Я спустился на первый этаж и, поправив галстук и одернув край пиджака, постучал в дверь, где так дружелюбно встретили меня в первый день. – Гм, – протянул ректор, глядя задумчиво и, как мне показалось, с иронией, – Рассказывайте, как у вас тут дела, Валентин Александрович. Усмирили свой зоопарк? Я поморщился. – Более или менее. – А с оценками как? Будет, что хорошего написать в ведомости? – Будет, – мрачно кивнул я, – К вам Лариса Александровна не заходила? Я прошу прощения за бестактность. – Заходила. Как вы угадали? – усмехнулся ректор, кашляя, – Сказала, что вы в последнее время вели себя на удивление смирно и даже за студентками не таскались. Я вспыхнул и замер, будто пораженный молнией. Так и знал, что заложит. Ничего другого и ожидать нельзя было от нее – она на то и была декан, чтобы растрепать всему университету о чужих промахах. – Что же вы молчите, Валентин Александрович? – Что мне вам сказать? Если хотите, прямо сейчас увольнение по собственному желанию напишу. – Погодите, погодите, – ректор даже на стуле подскочил, грудью закрывая от меня стопку чистых листов, – Чего же вы горячитесь, Валентин Александрович? Я с вами, как мужчина с мужчиной разговариваю. Вы мне расскажите все обстоятельно. Вон там стульчик стоит стоит, присядьте. – Спасибо, я постою. Игорь Борисович понизил голос до полушепота. – Так что, кто она? – Маргарита Цветкова со второго курса, – просто признался я, понимая, что отступать было некуда. – Гм, Маргарита? Не припоминаю такой… Хотя подождите. Это та, у которой волосы и ресницы белые. Да, неплохо. Очень неплохо, я вам скажу. Он достал какой-то лист из столешницы и начал пристально изучать его подслеповатыми прищуренными глазами. – Что же вы, Валентин Александрович, ей признались? – Как сказать… Скорее, она мне. – И что вы ответили? – Принял ее признание. Едва ли я мог сделать что-то другое, ведь она мне нравится, – сдержанно, но твердо объяснил я. – Гм, то есть вы все-таки признаете, что это были не просто слухи? Неожиданно, Валентин Александрович, – он склонился над списками, – И что вы сами думаете по поводу всего этого, позвольте мне поинтересоваться? – Я? Я думаю, что мое признание – лучшее оправдание, в каком бы контексте ни рассматривать эту фразу. – То есть то, что вы мне рассказали все – это смягчающее обстоятельство? Вы это имеете в виду? – Да. – Что же, что же… Дело, я вам скажу, крайне неприятное. Но поскольку у нас нет сейчас никого вам на замену, я оставлю вас. Но учтите, Валентин Александрович, это только до первого скандала. – Что вы имеете в виду? – Ну, гм… – ректор закашлялся, – Вы же знаете нашу Ларису. – Это точно… – Она за словом в карман не полезет. Вы думаете, почему она сейчас молчит? Это потому что я увольнением пригрозил, а так бы она на весь институт растрещала все. – Увольнением? – на вдохе спросил я, и он пояснил, видя мое замешательство. – Понимаете, Валентин Александрович, я сейчас скажу одну вещь очень нехорошую, потому что если бы кто из министерства услышал, не видал бы я этого кресла, как своих ушей, – он снова понизил голос, – Я вас понимаю. Знаете, сколько таких историй уже было на самом деле? Каждый божий день что-нибудь случается. И каждый раз все чуднее, чем в прошлый раз. Это у вас еще разница, считай, небольшая, а бывает и хуже… Он вздохнул, протирая платком стекла запотевших очков. – Так что про увольнение и прочее можете забыть. Или повремените хотя бы. Вы нам нужны, как преподаватель. Я вышел из кабинета в полном ошеломлении. Если бы в тот момент кто-то попытался заговорить со мной, я не смог бы даже ответить, потому что у меня отнялся язык. Завуч по воспитательной работе лишь взглянула удивленно, проходя мимо. Мне казалось, что она, и не только она – все уже знали. Что это был за тип на аллее и почему он увязался за нами? Может, кто-нибудь подослал его специально, чтобы получить еще парочку неопровержимых доказательств аморальности моего поведения? – Так и до паранойи недалеко, – я одернул себя и пошел наверх. Возле кабинета, как это было уже заведено, сбившись в кучу, сплетничал второй курс. – Колись, Ритка, вы целовались? – хихикал в кулак Синицын, – Только честно. – Я вообще не понимаю, почему Ритка, а не я, – дулась в углу Боровикова, – Я, может, тоже хотела. – Что!? – дружно взвыли все, – Ты тоже запала? Да сколько же вас тут таких? Машка тоже вон покраснела. Белых выпрямилась во весь рост. – А ну, цыц! Сколько можно позориться? Вы что, не видите, Валентин Александрович пришел. – Спасибо, Маша, – я кивнул ей, подходя ближе, – А вы, оболтусы, лучше бы о конце семестра подумали. Через две недели итоговый тест. – Итоговый…? Тест? Ну и что? – без зазрения совести заявил Баранов, становясь в позу, – У вас самих-то на уме что? Точно не тесты. Все команда дружно захохотала. – Да какой там тест! Когда свадьба, а, товарищ профессор? Я покраснел. – Да когда же вы наконец заткнетесь? – вскипел вдруг Сафронов, – Я устал с утра до вечера голос срывать на вас. Шум на мгновение прекратился, и я воспользовался этой короткой паузой. – Когда рак на горе свистнет, тогда и будет. А сейчас заходите в аудиторию. Молча, пожалуйста. – Эх, Валентин Александрович… Мимо меня проплыли несколько ехидных лиц, и я знал заранее, что покой сегодня мне даже не будет сниться. – Итак, у нас сегодня заключительная лекция. Кто мне скажет, что вы вынесли из курса по лингвистике за этот семестр? – спросил я, подходя к столу, – Кирилл, пожалуйста. Астапов задумчиво почесал в затылке. – Я бы вам сказал, да вот только не помню уже ничего… Помнится только, что нам весело было. – А что скажет твой сосед? Славка поморщился. – Что я вынес? Ну, например, то, что надо поменьше болтать о чувствах, а не то это может плохо закончится. А еще то, что вы, Валентин Александрович, хоть и не профессионал, но хотя бы смешной. Мы давно так не развлекались. Кирилл дело говорит. – Так-так, интересно. А подробнее можно? – Можно. Почему нет? – вмешался Синицын, – Вы не представляете, как нас сплотили шутки про вас. Мы всегда грызлись друг с другом, а тут даже вроде понимание нашли. – Плакать или смеяться? – невольно подумал я, – Вот тебе и новости: пришел преподавать, а стал посмешищем, которое всех сплотило. – Вы же не шутите? – Голову на отсечение даю, не шутим, – заверил Костя, прижимая руку к сердцу, – Оставайтесь с нами на следующий год. – Да-а! Нам не нужны другие! Они будут на нас орать, и над ними шутить нельзя! – подхватили несколько голосов. – Оставайтесь! Оставайтесь! – Если только меня не уволят из-за вас и вашего поведения, – растерянно возразил я. – Да не уволят! – Погодите, – голос Большакова перехлестнул гул, в котором тонула аудитория, – Только одно условие, Валентин Александрович. Поцелуйте Ритку! – Что? – я отступил назад, задевая стул за своей спиной, и он с грохотом рухнул на пол. – Ритку поцелуйте, – преспокойно повторили задние парты, – Прямо сейчас! – Ч…то? Я прошу прощения… Ваше предложение отклонено! – Почему? Тогда вы нам больше не препод. Мы на вас заявление напишем, как вы на нас. Я посмотрел на Риту. Она сидела так далеко, что едва ли мне представлялся шанс хотя бы раз за пару пересечься с ней взглядом. Она пряталась за спинами и теперь, закрывая лицо ладонями, но как только Астапов произнес эти слова, отняла руки от глаз и в упор уставилась в его сторону. – Тогда ждите заявления, Валентин Александрович, – ухмыльнулся Большаков, и хотя я помнил обещание ректора, от этого выражения на его насмешливом лице с прищуренными глазами, мне стало как-то не по себе. На минуту наступило молчание. – Делайте, что хотите… – начал я строго, но прервался, замирая, потому что увидел, как она встала с места. Осторожно, словно в замедленной съемке, ступали ее черные туфельки, белокурые волосы растрепались, глаза смотрели в пол. Она проскользнула между рядами, минуя вытянутые руки Синицына, который все это время перемигивался с последней партой, и, как тень, замерла у первого ряда. Удивленный Сафронов не успел даже слова вставить, чтобы усмирить нарушителей дисциплины, как все разом замолкли, устремляя взгляды на одногруппницу. – Это еще что за фокусы? – выдал, опомнившись Астапов, – Чего вышла-то? – А-а… Я понял, – завопил Большаков, – Как пить дай, целоваться будут! Я замер, не в силах возразить или сдвинуться с места. Рита долго смотрела себе по ноги, но как только ко мне вернулся дар речи, сделала шаг вперед. По меньшей мере три десятка внимательных глаз одновременно уставились на меня, и я снова забыл, каково это, когда ситуация находится в твоей власти. – Увольнение, Валентин Александрович, – как заведенный, повторял Большаков, и я чувствовал, что был в одном шаге от новой ошибки, продолжая вот так беспечно стоять на месте. Славка, сидевший с краю, вдруг толкнул Риту в спину, и она, запинаясь, со всего размаху налетела на меня. – Что ты творишь? – вспыхнул я, – Марш за дверь! Немедленно! И без завуча чтобы… – Не возвращался, – почти сказал я, но лицо девушки, вдруг оказавшейся слишком близко, мелькнуло в паре сантиметров от моего, и она вдруг потянула меня к себе, заставляя наклониться. – Что случилось? – только и успел выдавить я, потому что через долю секунды ее губы осторожно коснулись моей щеки. Аудитория взорвалась. Некоторые повскакивали с мест, другие сидели с раскрытыми ртами, третьи стали лупить учебниками по партам. – Лекция отменяется! – завопил Баранов, – У нас свадьба! Я молчал, смущенный и потрясенный до глубины души, даже не представляя, что делать, что говорить и стоило ли вообще делать это в такой момент. – Зачем? – взглядом спрашивал я ее, но мне больше не было страшно, не было жаль или совестно, и, будто назло всем собравшимся и еще из-за какого-то другого смутного чувства, я позволил ей остаться в своих объятиях, а чуть погодя наклонился, чтобы поцеловать ее сам. Шум, доносившийся из кабинета, был слышен на всем этаже, и его не могли не заметить проходившие мимо по самой несчастливой случайности методист и декан. – У тебя сегодня такие сережки красивые, – прошептал я, разжимая руки, чтобы отпустить ее – еще мгновение, и мы были бы уже порознь, но дверь скрипнула, медленно и зловеще приоткрываясь. На пороге нарисовалась грозная фигура Ларисы Александровны. Она долго и ошеломленно глядела на нас обоих, все еще державшихся за руки, а затем захлопнула дверь, прямо как в тот день, когда я провожал ее до подъезда. – Лариса Александровна, – не дожидаясь, пока дело примет необратимый оборот, я кинулся за ней в коридор, – Вы неправильно поняли! – Что мы могли неправильно понять? – сверкая глазами из-под очков, оборвала меня методист, стоявшая рядом, – Вы за кого держите двух взрослых людей, Валентин Александрович? – Я… Э-э… Лариса Александровна, вы ведь меня понимаете? – Я вас на дух не переношу, – отрезала декан, отворачиваясь, – И выгораживать вас не стану. – Вы совсем уже берега потеряли, – вторила ей Татьяна Викторовна, – Позор нашего вуза! А ведь вы мне с самого начала не нравились. – И мне тоже, – Лариса и бровью не повела, но я знал, что это была откровенная ложь. – Вы мне сами говорили, что я вам нравился. – Помолчите! – методист почти перешла на крик, – Свое мнение оставьте себе. Чем вы занимаетесь на парах, я вас спрашиваю? – Лингвистикой, очевидно. – Что же вы решили продемонстрировать, как правильно обниматься с лингвистической точки зрения…? Очень остроумно, Валентин Александрович, но я вам не верю. Мы сейчас спустимся к Игорю Борисовичу и там все обсудим, – и, оборачиваясь ко мне, она бросила уже совсем иным тоном, – Не переживайте, аж я-то добьюсь вашего увольнения. – Подождите, – опешил я, но было поздно: они обе развернулись и поспешили в сторону лестницы. Будто удар под дых, эти слова о «позоре вуза» совершенно выбили почву у меня из-под ног. Я не успел еще оправиться от ежевечерних терзаний по поводу этики и других вещей, которые всю жизнь не давали мне покоя, как одна-единственная фраза вновь стерла подчистую мои старания, будто и не было никогда никаких надежд и прекрасных чувств. – Валентин Александрович, вы чего там стоите? – из-за двери высунулась голова Астапова, – Не бойтесь, мы вас не обсуждаем. – Спасибо, Кирилл, – механическим голосом сказал я, возвращаясь в аудиторию, – Предположим, что этого всего не было. Продолжаем пару.