Никогда не была ошибкой

Если бы самоосуждение и морализаторство действительно помогали, я бы не чувствовал себя так паршиво. Но я чувствовал, и что-то настойчиво говорило мне о том, что так не должно было быть. Я не мог впутывать Риту в проблемы, что валились на меня со всех сторон, и с которыми я, если честно, с трудом справлялся. Что бы ни говорили Лариса и методист, я знал, что, по крайней мере, пока, ректор не позволил бы этим сплетням сделать мое увольнение реальностью. Было что-то особое в том, как он с самого первого дня относился к моему присутствию в этом вузе. Будто без меня никак нельзя было обойтись, будто что-то бы сломалось, если бы это место лишилось меня – пару месяцев назад пришедшего сюда бывшего аспиранта. Мое положение, однако, несмотря на все это, становилось все хуже, и даже охранник каждый раз странно косился, когда видел меня на входе, будто у меня больше не было права появляться здесь. И единственным, что оставляло надежду, что казалось просветом в декабрьском сером небе, стали шутки моих разбойников, которые, как бы это ни было удивительно, понимали меня лучше всех. Если раньше я презирал их жаргон, их подколы и жестокость, с которой они относились друг к другу и с которой без зазрения совести унижали преподавателей, то теперь они стали казаться мне единственной группой, где в силу общей и поощряемой распущенности, мои промахи казались безобидными пустяки. И они смеялись, но сейчас это был безобидный смех, и я принимал его как награду. Первый раз кто-то, кроме друзей, сказал, что будет ждать моего возвращения и что будет жалеть, если я исчезну. И я, сам того не замечая, стал держаться за эти слова, как за шанс, что мне можно будет остаться. В первую очередь потому, что здесь была Рита, и она бы училась здесь еще долго, по меньшей мере, два года, а по большей мере, семь лет. Приближался итоговый тест, и я всерьез стал задумываться о том, что мне будет не сносить головы, если больше половины сдадут его плохо. Изначально мне казалось, что вопросы с вариантами ответов – хорошая идея, но теперь пришло понимание, что при таком уровне знаний это сработало бы, разве что, только с не до конца отпетыми двоечниками, остальная же половина умудрилась бы завалить даже его. Я прикинул, что билетная форма при учете того, что вопросы будут известны заранее, подошла бы лучше всего, и в ближайшие выходные занялся делом. Однако работа начала стопориться, как только я открыл тетрадь и достал ручку. Смешанный с дождем, снег хлопьями налипал на стекла, было темно и пасмурно, будто целый мир вдруг внезапно выцвел до монохромных оттенков. Пробегая по страницам глазами, я не мог зацепиться ни за одно слово, ни за одну идею, будто смотрел, но не видел, читая сквозь. В голове вертелась лишь одна мысль – что, если в следующем семестре я больше не буду преподавать у них? Не сказать, что мне нравилась эта работа, но за этот короткий срок я так прикипел к их болтовне ни о чем, к спорам, которые никогда не заканчивались компромиссами, к этим глупым, но вполне закономерным вопросам: зачем? для чего? почему? Я и сам всегда задался ими, но не признавался в этом, притворяясь перед собственным отражением, будто всегда знал, почему занялся лингвистикой. Пронзительная трель отвлекла меня от раздумий, и я машинально снял трубку. – Иванов слушает. – Валентин Александрович? – Рита, это ты? – Да… Простите… Я ненарочно… Раздалось шипение, потом какой-то другой шуршащий звук, и наконец кто-то крикнул в трубку голосом, подозрительно напоминавшим голос Астапова. – Алло, это профессор? – Да, а что? – Ничего. Мы тут просто развлекаемся. Набрали вам ради смеху. Как жизнь? Я опешил и уже хотел сбросить, но телефон перехватил Баранов. – Не сердитесь, Валентин Александрович, мы просто шутим. Тут Ритка с нами. Не хотите прийти? – Валентин Александрович, – Рита отобрала у него мобильник, – Мы в парке на катке. Его только сегодня утром залили. – Да, да! А еще здесь гирлянды отпадные. Мы как увидели с Бараном, так и обалдели, да, Баран? – Подтверждаю, – закивал Федя, – Честное слово, Валентин Александрович. – Как бы им чего в голову не пришло, – с опаской подумал я, – Надо бы сходить, проверить… И почему Рита с ними? Может, они просто увязались за ней? При всем нежелании выходить из дома, я накинул пальто и шарф и выскочил на улицу. К вечеру мороз усилился, пощипывая за уши и заставляя кончик носа краснеть. Я шел быстро, игнорируя шумную обстановку, здесь и там мерцающие огни и спешивших домой пешеходов. Все смешалось для меня в одно целое – грязь под ногами и отблеск гирлянд и вывесок, черно-серые куртки, пальто и пуховики, и со скоростью света проносившиеся по проспекту машины. Я просто думал о Рите, и о том, что она делала там, в компании таких, как Кирилл. – Эй, профессор, – хлопаясь со всего размаху на лед, крикнул Сашка, – А вы-то здесь откуда? Каким ветром вас занесло? – О-о, ну надо же! Пришел-таки, – пролетая мимо, завопил Астапов, – Я думал, что вы нам не поверите! Рита стояла тут же, скромно сжимая руки и пряча лицо за капюшоном. – Здравствуй, – я подошел к ней, – Что такое? Они не издевались над тобой? Она покачала головой. – Нет… Так вышло, что мы пришли в одно время. Они просто катаются. – А я им зачем? – Не знаю. Я пришла с коньками, но теперь, когда они все на льду, я даже не представляю, как выйти. Каток и правда был маленьким. Это даже трудно было назвать полноценным катком, скорее, просто небольшой площадкой, залитой для развлечения посетителей парка. – Ритка, давай с нами! Что ты все торчишь там? – без коньков, на одной подошве, Демидов проскользил мимо нас. – Я не хочу… – нерешительно отказалась Рита. Сашка притормозил, оборачиваясь на Баранова с Большаковым. – Эй, народ, а давайте в гонки? Кто последний, у того будет два за тест! – У тебя первого и будет, – Егор метнул в его сторону пригоршню снега. Все четверо, включая Кирилла, захохотав, бросились к воображаемой линии старта возле раскидистой старой ольхи. Рита неуверенно мялась на месте. – Да… Здесь не покатаешься, – согласился я, – Себе дороже. – Эй, профессор! Не хотите с нами? А, у вас коньков нет? Так это не страшно, вон я, смотрите, вообще в кроссовках, – сложив руки рупором, крикнул Астапов, рязгоняясь, чтобы первым рвануть до финиша. – Делать мне больше нечего. Вы бы лучше девушку пропустили, а то всю площадку заняли, не протолкнуться. – Да ну? Тут еще куча места… Баран, ты куда рванул? Догоню, голову откручу. А ну, стой! Но Баранов был уже далеко. Он уверенно мчался по льду, как профессиональный фигурист, выписывая зигзаги и еще, бог знает какие пируэты, а потом развернулся и, показывая язык оставшим, покатился спиной вперед. – Рога обломаю! – с диким воплем Кирилл кинулся за ним, но не ударжался и, размахивая руками, впечатался лицом в лед. – Раньше времени не выделывайся! – мимо него пронеслись Большаков с Демидовым, – Для начала хоть равновесие держать научись. – Предатели! – растирая ладонью разбитый нос, Кирилл рванул за ними. – С ними не соскучишься, – не без иронии заметил я, оборачиваясь к Рите, – Может, домой пойдем? – Нет… Я не могу. Подожду лучше. – Не можешь? – Да, просто… Только не смейтесь, это очень глупая причина, но… – она сделала длинную паузу, глядя куда-то вдаль, – Я каждый год сюда прихожу именно в день, когда заливают каток. Каждый раз это всегда разная дата, например, в том году было десятое декабря, сейчас двенадцатое. Но я всегда прихожу и катаюсь… Это моя маленькая традиция. Раньше мама ходила со мной, но сейчас ей больше это неинтересно. Мне показалось, что в ее лице мелькнула грусть, но не та, что проходит от приятного разговора и чашки кофе, а та, что прячут от чужих глаз, чтобы не вызвать неудобных вопросов. – Она говорит, что я уже слишком взрослая для такого. Но мне всегда очень нравилось кататься вместе, – Рита вздохнула, опуская коньки, – Но сегодня, похоже, совсем не выйдет. – Посторонись! – резко тормозя прямо напротив нас, завопил Демидов, – Снесу всех, мало не покажется. И, с трудом балансируя на одной ноге, он плюхнулся в сугроб, поднимая клубы мелкой блестящей пыли. – Я снежный человек! – Придурок ты, Сашка, а не человек, – выругался Астапов, притормаживая рядом с ним, – Из-за вас я себе нос разбил. – А я-то при чем? Это все Баранов. С него и спрашивай, – возмутился Демидов, вскакивая, – И, кстати, почему профессор не катается? Валентин Александрович, вы чего здесь встали? Айда на лед, и Ритку с собой возьмите. – Точно! Пусть он с ней катается, а мы посмотрим, – улыбаясь во все тридцать два зуба, подхватил Баранов, – Мы ждем представления. – Ничего не выйдет, – вздохнул я, – У меня коньков нет. – Да зачем коньки? Мы и без них прекрасно справляемся, да, Кирилл? – Заткнись лучше, пока не получил, – огрызнулся Астапов, – И вообще, я устал, так что пойду на скамейку, а вы делайте тут, что хотите. – Тем лучше для нас, – бросил ему вслед Большаков, – Ты, Кирилл, еще за вчерашнее мне ответишь. – А что вчера было? – вмешался Демидов. – Не твоего ума дело. Ну, профессор, вы идете кататься? – Даже не знаю, – замялся я, ища ответ в глазах Риты, но она смотрела растерянно, – Может быть, иду. – Давайте, не стесняйтесь, не стесняйтесь, – Демидов потянул меня за рукав, – Помогите-ка мне, ребята. Все трое обступили меня и стали дружно толкать в спину, наваливаясь изо всех сил и не давая мне шанса сохранить равновесие. – Что вы делаете? Полегче! Гладкие подошвы ботинок моментально стали скользить, и я чудом удержался на ногах. Мне вдруг стало страшно: я хотел развернуться, но разбойники с хохотом тащили меня за собой, кажется, совершенно забыв о том, что я был их преподавателем. Наблюдая эту картину и не особенно долго думая, Рита бросилась к нам, оставляя коньки на снегу. – Ребята, отцепитесь! Вы что делаете? – Зачем отцепляться? Он сам пришел сюда, так что грех не прокатиться разок, да, Валентин Александрович? Я искривленно улыбнулся, кое-как выравниваясь и цепляясь за плечо Демидова. – Ничего умнее вам, конечно, в голову прийти не могло? – Нет, конечно! Ритка, давай руку, – Большаков ловко подцепил ее за рукав, – Так, отлично! У нас будет хоровод. Только без Астапова, потому что он лузер. Кирилл встрепенулся на скамейке и погрозил кулаком. – Я тебе покажу лузера! – Ты не показывай, а смотри лучше, – с этими словами Егор потянул Риту в сторону. Я схватился за ее руку, за мою вторую уцепился Демидов, а замкнул эту процессию Баранов, которому тоже не терпелось задать Кириллу. – Ну, смотри, лузер, – крикнул он, выпуская изо рта клубы пара, – Вот как надо! И, вместо того, чтобы соединиться в круг, всех нас резко качнуло в сторону, и я понял, что еще немного, и я упаду, разрушая строй, как предательски шаткая доминошка. Рита крепко вцепилась в мою руку, и я заметил, что она тоже едва держалась и была очень напугана. – Мы не падаем? – Нет, пока что… Баранов, я бы на твоем месте так не шутил. Ну-ка, притормози. Но Баранов меня не слышал. Он дернул Демидова за руку, и, оттолкнувшись ногой, рванул вперед с новой силой, и, чем больше мы приближались к краю катка, тем страшнее мне становилось, но скорее не за себя, а за Риту. – Баранов! Прекрати сейчас же! А иначе тебя отчислят! – пригрозил я, – То, что я пришел сюда, не дает вам права вести себя так. – Ась? Я не слышу. Кирилл, посторонись! Астапов метнулся в сторону, прикрывая разбитый нос. Баранов сделал неумелую попытку затормозить, но подошвы скользнули в самый неподходящий момент. Секунда, и передо мной мелькнула шапка Демидова, ноги подкосились, и что-то больно ударило по затылку. Я не понял, что это было, но когда попытался пошевелить рукой, почувствовал, что меня накрыло чем-то тяжелым. В голове гудело, все вокруг стало черным, как ночь. Я не видел даже гирлянд, что мерцали вдоль всей площадки. – Боже мой, Валентин Александрович! Вы не ушиблись? – кажется, это был голос Риты. Я с трудом приоткрыл один глаз. – Все хорошо… Но голова немного болит… Рита, что с тобой? Ты в порядке? – Не вставайте. Вы ударились затылком… – растерянно пробормотал Сашка, сидевший здесь же, на льду. Где были остальные, я не знал, и, если честно, не мог даже думать об этом. – Вам помочь встать? – предложила Рита, протягивая мне руку без перчатки и вся дрожа, будто ее колотил озноб, – Может быть, нужна скорая? – Никакой… скорой. Я сам встану. Я дернулся, чтобы подняться одним рывком, но растянулся на льду, не успев принять положение сидя. Только в эту секунду до меня вдруг начало доходить осознание происходящего, и оно, признаться, напугало меня больше, чем презрительные взгляды декана. Я не мог встать. – Звони в скорую, идиот, – набросился Кирилл на Баранова, – Это из-за тебя все! Я еще и нос повредил. Буду ходить в распухшим до нового года! Больше никогда не свяжусь с вами, шалопаи! – Что это с тобой? Ты сам нас не лучше, – огрызнулся Большаков, защищая приятеля, – Между прочим, это ты первым начал все. «Профессор, профессор» – это твоя была идея с этой дурацкой кличкой, и смеяться ты первым начал, и звонил тоже ты. Ты вообще бывший зэк! – Какой я вам зэк?! Детская комната милиции не считается! – Полиции, вообще-то. – Какая разница? Пару лет назад была милиция! И вообще, звони, я сказал. – Позвоню сейчас, не волнуйся. Я услышал гудки и неразборчивое бормотание на другом конце трубки, а потом все стало теряться. Огни превратились в пятна, звуки постепенно теряли громкость и, кружась, превращались в трудом различимый шум, как помехи в телевизоре. Кто-то звал меня по имени, и я смутно помнил, что потом мы куда-то ехали очень долго, будто прошли целые сутки прежде, чем я наконец смог открыть глаза. Я не знал тогда, что на несколько часов потерял сознание.