Никогда не была ошибкой

– Кто-то звонит в дверь… Я открою, Валентин Александрович? – тормоша меня за плечо, взволнованно позвала Рита. – Что случилось? Уже первое января? – Нет, что вы… – она улыбнулась, одной рукой придерживая мой затылок, – Пятнадцатое декабря. Вы дома, все в порядке. В прихожей надрывался звонок, и я, пусть и не сразу это услышал, но зато почти сразу понял, что это было не к добру. – Это не Лилия Васильевна. По вторникам она всегда ходит на рынок до полудня… А сейчас уже… Почти половина двенадцатого. – Да, это не бабушка… Мне стало немного страшно, поэтому я разбудила вас, – робко пояснила Рита, – Может быть, это врач…? Знаете, он вчера приходил. – Вчера? – удивился я, спуская ноги с кровати. В голове немного звенело, но общее состояние было чуть более сносным, чем накануне. – Да… Мы с бабушкой позвали его утром, но вы тогда спали и ничего не слышали. А потом пришли ребята… – Гм, да, утром я действительно спал, если это можно так назвать. Подожди минутку, я посмотрю в глазок. Рита вышла за мной в прихожую, и мы вместе, крадучись, подошли к двери. На секунду трель прекратилась, но затем, будто звонивший понял, что мы были рядом, раздалась с новой силой, на этот раз еще громче и энергичнее. – Простите… Вы сломаете мне звонок, – я выглянул в коридор, оставляя Риту за дверью, – Я слышу… Постойте. Я поднял глаза и обомлел. В длинной меховой шубе и белой шапке, с перчатками, сжатыми в одной руке и другой, застывшей на кнопке звонка, из-под зачесанной набок челки на меня в упор смотрела Светлана Степановна. Не говоря ни слова, она приоткрыла дверь и, жестом попросив меня сделать шаг в сторону, заглянула в коридор. Немая сцена продолжалась несколько секунд, пока Рита наконец не вскрикнула от удивления. – Мама? Что ты здесь делаешь…? – Мне интереснее, что здесь делаешь ты, – ударяя последнее слово, холодно спросила гостья, проходя в квартиру, – Разве не ты мне сказала, что ты у бабушки? Я, конечно, все понимаю, но зачем врать? – Я… не нарочно, прости, – пролепетала Рита, отступая, – Я заглянула на полчаса, просто проверить, как его самочувствие. Женщина фыркнула и повернулась ко мне. – Вы что же, больны, Валентин Александрович? – Да… Легкое сотрясение мозга. Сегодня третий день, но мне уже легче. И все благодаря вашей дочери. Светлана Степановна спустила очки на край носа и внимательно осмотрела мою повязку, на которую поначалу, по всей видимости, не обратила внимание. – Помогать больным – это дело хорошее, но надо и меру знать. Ты два дня у него была? – Нет, мам. Только пару часов… Спроси у бабушки. – Хорошо, – примирительно согласилась женщина, – Но если это неправда, ты сюда больше не ходишь, ты поняла меня? – Подождите, – вмешался я, замечая, как сверкнули слезы на глазах Риты, – Но ведь она уже совершеннолетняя. Она может сама решать, где ей находиться. – Ей всего девятнадцать. Вы себя в девятнадцать помните, молодой человек? Я замялся, а ее мать неуклонно продолжила: – Она еще год назад была первокурсницей, считай, ребенком, да и сейчас не особо взрослая. Я, наверное, лучше знаю свою дочь, чтобы судить, где ей быть, а где нет, пока мы живем под одной крышей. – Вы правы, но… – Никаких «но», молодой человек. Я лучше знаю. С этими словами она сняла с вешалки Ритину куртку и протянула ей. – А сейчас мы едем домой. Там внизу отец ждет в машине. – Папа? Но он разве сегодня не работает? – Работает. Но из-за тебя ему пришлось взять выходной. Не понимая до конца, что мной двигало: слабое понимание происходящего, звон в ушах или недосып при, казалось бы, переизбытке сна, но я схватил Риту за запястье и притянул к себе, преграждая путь ее матери. – Прошу прощения, – возмущенно начала она, но я не дал ей закончить. – При всем уважении, Светлана Степановна, но если вы будете так говорить, она не пойдет с вами. – Говорить как? Я говорю, как подобает хорошей матери. Вам бы не понимать, что это я несу за нее ответственность, а не вы… Она, кажется, хотела снова назвать меня «молодым человеком», но запнулась, силясь вспомнить имя. – Мама, это Валентин Александрович. Как ты можешь не помнить? – Из головы вылетело. Так о чем это я? Ах, да. Я отвечаю за нее, а не вы, Валентин Александрович. – Но почему? Я люблю ее и хочу быть с ней. Разве вы не позволите? На минуту наступило молчание. Кажется, эти слова попали в цель и заставили задуматься нас всех. Пальцы Риты мелко дрожали, и я крепче сжал ее ладонь. – Не бойся, я рядом. Она мельком глянула на меня покрасневшими глазами и, отворачиваясь, опустила взгляд в пол. – Что значит, вы ее любите? В каком смысле? Если честно, вы мне с первого взгляда не понравились. Очередной смазливый красавчик – поматросил и бросил, прямо как тот доцентишка мою непутевую тетку. Вы же сами видите, как он ей жизнь поломал. Он уже давно старик, да и ей самой шестьдесят, а она до сих пор его вспоминает. Куда это годится, скажите мне? Кровь прилила к вискам и я сделал шаг в ее сторону. Что-то внутри меня щелкнуло, будто кто-то выжал педаль газа на полную, не давая шанса на торможение. – Прошу меня простить, но я не доцентишка. Мои намерения очень серьезны. Ваша дочь вдохнула смысл в мою жизнь. Я не знал в тот день, что все кончится этим, но сейчас я готов выбирать ее, даже если это угрожает моей репутации. – Да что вы? – ядовито улыбнулась Светлана Степановна, – Даже вашей работе? – Представьте себе! Я был на грани увольнения. И меня ни во что не ставят, но я смирился с этим, потому что… Она важнее для меня. Светлана Степановна поправила очки и, вскидывая голову, направилась в сторону двери. – Раз так, тогда и разбирайтесь, как знаете. Рита, а ты можешь домой не приходить! Воротник ее дорогой белоснежной шубы блеснул в проеме, и дверь захлопнулась, оставляя нас двоих в коридоре. Рита не смотрела на меня. Лицо у нее было бледным, но она не плакала. Я отпустил ее руку и медленно сполз вниз по стене. Было тяжело даже вспомнить, когда здесь последний раз мыли пол, но мне было все равно и я сел, прижимая к груди колени. Рита молча стояла рядом, и ее сбивчивое дыхание говорило больше любых слов. – Она ведь это не серьезно? Скажите, вы тоже думаете, что не серьезно? Я не знаю, что делать… – Я тоже… А может, тебе остаться? – Вы имеете в виду, здесь? – Да… Все равно я один живу, и мне бы хотелось, чтобы кто-то ждал меня вечерами или чтобы мы вместе возвращались домой… К нам домой. Она странно посмотрела на меня, но возражать не стала. – Это было бы здорово… Если бы только мама понимала меня… Но если она не хочет, я сама могу сделать выбор, правда? – Можешь. И я бы очень хотел, чтобы ты его сделала. Пожалуйста, сделай, потому что все это время я ждал этого. Она опустилась рядом со мной и села, прижимаясь спиной к стене. – Я подумаю… И останусь. Когда-нибудь я останусь. – Когда-нибудь? – Да, потому что я хочу объяснить ей все. Я уверена, что она поймет однажды. – Точно?... – переспросил я, собираясь подняться, и как раз вовремя, потому что в это время кто-то снова позвонил в дверь. – Неужели она? – подумал я, со страхом заглядывая в глазок, – Или мне показалось? – Спит что ли еще? – раздалось озадаченное ворчание, и я щелкнул задвижкой замка. – Лилия Васильевна, доброе утро. – Доброе, Валя. Мне показалось, или я возле подъезда племянницу свою встретила? Больно похоже на нее… – Да, это была она, – обреченно выдохнул я, – Вы не ошиблись. – Батюшки! Так она в гости пришла, а я вот так опоздала… Она звонила, звонила, а я… Старушка засуетилась, перебирая в руках сумки, снизу доверху набитые ароматными булочками, свежей зеленью и банками всевозможных маринадов. – Давайте я помогу. – Спасибо, Валюша… Ой, а Рита все еще у тебя? Я кивнул, искривляя губы в натянутой улыбке. – К сожалению, Лилия Васильевна, ваша племянница заходила не к вам… Она пришла искать Риту. – Искать? – удивилась старушка, – Но ведь я ей сказала, что Рита у меня… Ах, она, наверное, звонила мне, а когда никто не открыл, решила к вам заглянуть… Какая досада, какая досада… Она не сердилась? – Как вам сказать, – я пожал плечами, оставляя остальное на ее проницательность: она всегда знала, что я хотел сказать. Остаток дня мы провели у соседки в квартире. Мне было лучше, и я мог некоторое время проводить стоя без головокружений, но чаще сидел на диване, блуждающим взглядом изучая серый пейзаж за окном. Говорить не хотелось. Да и о чем? Разве могла она так легко остаться? Если бы я настоял, это спровоцировало бы скандал, и бог знает, чем бы закончилось то, что я так легкомысленно начал и на что так беспечно поставил жизнь. Продолжать без нее не имела смысла, и даже если бы я убедил себя в том, что мне и раньше было неплохо, это была бы ложь – худшая, чем та, что теперь так любезно предлагала нам Лилия Васильевна. – Я скажу ей, что ты была у меня. Нет, я буду настаивать! Валечка, а ты не волнуйся, тебе нельзя нервничать. – Я и не волнуюсь, просто настроение скверное. – А я не хочу домой, – вполголоса прибавила Рита, – Я устала. И, мне кажется, мама мне никогда не поверит. Лилия Васильевна покачала головой. – Поверит, поверит… Валентин Александрович ведь болеет. Я скажу ей, что ты была у него по делу, – и, оборачиваясь ко мне, прибавила, – Вчера скорая приезжала, сказали, что тебе надо соблюдать постельный режим. – Знаю… Но сейчас я в порядке. – Это до поры до времени, так что сейчас договорим, и иди к себе. Рита, я позвоню твоей маме. Рита кивнула, смиренно склоняя голову. Я был как на иголках, но ничего не мог сделать. Быстрая утомляемость вскоре начала брать свое. Я вернулся к себе и лег, ни о чем не думая и не ставя будильник, но не отключая на телефоне звук, и уснул. Сколько времени прошло, я не знал, но открыл глаза, когда на город уже наполз серебристый туман вечернего сумрака. Телефон разрывался от сообщений, будто я проспал целую вечность и еще пару дней. Первые два пропущенных были от Игоря Петровича. Как выяснилось позже, он звонил, чтобы узнать, что давать на дом АЯ-1 и какой материал читать третьим курсам, у которых еще не закончились лекции. Я провозился с бумагами целый час, и когда наконец снова заглянул в папку «входящие», то мобильник едва не выскользнул у меня из рук. – Мама? Три раза звонила… Быть не может. Она последние пару недель трубку не брала. Может, что-то случилось? Я набрал, вслушиваясь в длинные гудки, и мне стало не по себе от мысли о том, что она звонила узнать, как шли дела на моей работе. – Алло, Валентин? – Привет, мам. Ты звонила? – Звонила, конечно. Три раза даже. Где ты пропадаешь? С самого сентября ничего от тебя не слышно. – Я, эм… работал. – Работал? А Андрейка у нас ладу себе купил. – Подержанную? – хмыкнул я. – Почему подержанную? Новую. Накопил наконец, а то я думала, до конца жизни будет только в чужих ковыряться. А ты как? – Я?... – я даже растерялся, – Помаленьку работаю. Правда, сейчас перерыв. Пар нет на этой неделе. – Что же это за перерыв такой посреди учебного года? Сессия небось скоро? – Да… Относительно. – А почему тон у тебя такой убитый? Случилось чего? – Нет, мам. Все в порядке. А у вас с папой как? – Лучше быть не может. Мы ремонт сделали на кухне. Приедешь – закачаешься. – Приеду? – я не поверил своим ушам. – Конечно. Мы тебя приглашаем на зимних каникулах. У тебя когда сессия заканчивается? – Ну, до десятого января точно экзаменов никаких. – Вот и отлично. Приедешь? Я очень надеюсь, что да, потому что мы тебя уже тысячу лет не видели. Может, и Андрей тоже заглянет, хотя насчет него не уверена. Я задумчиво потер подбородок, и вздох невольно вырвался из груди. Но она услышала и продолжала настаивать. – Приедешь, приедешь, и не вздыхай. Посмотреть бы на тебя, чем хоть дышишь. Девушку хоть нашел себе? – Нет… То есть да. Но она тебе не понравится. – Чего ты в штыки сразу? Если она красивая и начитанная, то еще как, – мама фыркнула, опуская трубку и обращаясь к кому-то в комнате, – А наш Валька-то себе подружку нашел. – Это не подружка. Она будет жить со мной, – заявил я, ударяя последнее слово. – Что? – раздалось удивленно на другом конце трубки, – Это серьезно? Я подумала, так, баловство. У тебя же были когда-то девушки, но, мне кажется, вы с ними даже ни разу не целовались. Я не права? – Это не твое дело, мам. Даже если нет, то она для меня важнее интрижек прошлого. Она даже бинты приходила мне перевязывать… – Бинты?! Я понял, что проболтался и прикусил язык, зная, что отпираться не выйдет. – Какие бинты, Валя? Что-то я не поняла. Ты опять себе сломал что-нибудь? Только не говори, что ногу. – Нет, не ногу… Я упал просто, на льду поскользнулся. Но это ерунда. – Ерунда? Я бинты зачем? – Повязку делать, зачем еще. У меня ушиб. – Головой ударился? – Можно и так сказать. – Я так и знала. Знаешь, сколько раз ты в детстве на ровном месте с ног валился. Ох, и намучилась же я с тобой. – Да не сердись. К новому году пройдет. Я приеду к вам, так и быть. – Приезжай, Валюша. И девушку свою тоже тащи с собой. Поглядим на нее, оценим. Я положил трубку и погасил экран телефона. Свет в комнате не горел, фонари еще не зажглись, и сквозь незадернутую занавеску в окна медленно пробирался тусклый вечерний блеск. Я накинул свитер и вышел на балкон. Голова почти не болела, только временами казалось, что предметы вдруг начинали плыть, будто кто-то дергал их за ниточки, как картонные декорации на сцене, но теперь уже не так сильно, как в воскресенье. – Все наладится, – попытался я убедить сам себя, чиркая спичкой, – Мы с ней все уладим, потому я больше не один. И я не позволю никому делать из нас посмешище. Как и все они, разве наше счастье не имеет права на существование? Я всегда хотел понять, каково это – наконец отстоять себя, зная, что ты прав, и не промахнуться. И что значит быть уверенным, что кто-то подаст тебе руку в тяжелый день. Кто же мог подумать, что это могла быть она, что это будет она? Но это была она. Рита – просто девушка, что по воле случая попалась мне на глаза, что нечаянно оказалась в этом кабинете в то время, когда я взялся за ум и нашел работу. Я тогда мало что понимал. Но разве сейчас что-нибудь изменилось? Я курил долго, до тех пор, пока, словно гирлянда на рождественском дереве, фонари не вспыхнули вдоль проспекта за домами напротив и под самым моим окном. За все это время я совсем забыл, кем был раньше и что занимало мой ум, потому что не давал себе отдыха, каждый день кружась в колесе рутины, забот и дел, и бесконечных раздумий о том, что я мог, а чего не мог делать, никогда по-настоящему не задумываясь о том, что, в действительности, мог делать все, просто сам никогда не давал себе шанса. Если бы не она, я, быть может, даже никогда не задумался бы об этом, и если бы не тот рисунок, разве обернулось бы все так? Даже Астапов и его свита… Ведь они изменились лишь благодаря тому, что увидели во мне человека, который способен проявлять чувства, а не переходить, чуть что, на ругань и крик. Я курил, и мне все больше казалось, что я ошибался, и не сейчас, не в обозримом досягаемом прошлом, а еще тогда, с тех времен, когда начал выбирать оценки, статус – все, что угодно, но не себя.