Никогда не была ошибкой

В университете мне были не рады. Я понял это по одному только взгляду Ларисы, который она бросила в мою сторону, как обычно стоя у расписания в коридоре. Виктория Алексеевна посмотрела из-под очков, и прошла мимо, не говоря ни слова. Только Петрович встретил меня у входа и, смеясь, хлопнул по плечу. – Что, Валентин Александрович, каково оно вышло-то, а? А ведь я и подумать не мог… Но, знаете, вам так больше идет, чем если бы вы были с Ларисой. Она до сих пор дуется, но я видел ее вчера возле вуза с каким-то парнем. – С парнем? – Ну да. Они под руку шли. – Гм, – задумчиво протянул я, – И вы его не знаете? – Нет, – Петрович махнул рукой, – Я сначала подумал, что это Серега мой, но Серега на днях по делам умотал в Москву, так что я понял, что ошибся. – Интересное дело. – Не то слово. Как ваше самочувствие? – Уже лучше, чем было, – кивнул я, поворачивая в сторону лестницы, – Спасибо, что заменяли меня. Очень хорошо, что я вышел в день теста. Хочу сам посмотреть на этих орлов. – Удачи вам, Валентин Александрович. Мы разминулись, и я поднялся на третий этаж. Меня не было здесь неделю, но сейчас я будто другими глазами смотрел на увешанные мишурой стены, вспоминая невольно школьные годы, когда точно так же, только будучи младше, глазел по сторонам, боясь упустить хотя бы одно новое украшение. – Валентин Александрович, – кто-то позвал меня, и я обернулся. Это была Рита. В длинном свитере с красно-зелеными узорами, в белых гольфах с блестящей оборкой и с серебряным ободком на голове. Я замер, роняя папку, которую держал в руках. – Рита… Доброе утро. – Доброе… Валентин Александрович. У вас упало. – Ничего, я сейчас подниму. Ты такая красивая. – Спасибо… Знаете, я, кажется, помирилась с мамой. Она не знала, что у вас была травма, и поэтому так рассердилась тогда, но вчера она мне сказала, что ей очень жаль. – Правда? – не веря этим словам, я быстро собрал разлетевшиеся листы. – Да, правда. Она больше не хочет, чтобы я ушла из дома… Но мне все равно чуть-чуть грустно, потому что я так хотела остаться с вами. Она опустила голову, прижимая к себе сумочку. В этом новом наряде она напоминала мне фигурку из новогодних стеклянных шариков с кружащимся снегом. Я наклонился к ней, обнимая. Что-то особенное должно было произойти в этот день, и я это чувствовал. Ее свитер блестел в белом свете ламп, как усыпанный снегом мир за окном. Серебристая юбка сияла, отражая оттенки висевших вокруг гирлянд. – У вас день рождения, я не забыла, – прошептала она, отстраняясь, – И я знаю, что вы очень любите разные выставки, так что я взяла билеты на эту… У меня в руках оказались две картонные карточки с ярким новогодним рисунком. – Что это? – Это на выставку елок. Очень красивая выставка. Я в прошлом году была, но на этот раз там будет даже больше всего. Я хотела, чтобы кто-то пошел со мной. – Не знаю, как и благодарить… Мне еще никто не дарил приглашений на выставку… Ты первая, – заулыбался я, все-таки смущаясь, – Так, посмотрим… Двадцать шестое декабря. Это в субботу? – Да… Через четыре дня. – Иди сюда, – я поцеловал ее в лоб, и обернулся, уловив за спиной подозрительно громкий шум. – Раз, два, три… С днем рождения! Прогремел взрыв разорвавшейся хлопушки, мне в лицо посыпались конфетти, все вокруг превратилось в сплошной шторм из цветных брызг и гремевшие на весь коридор выкрики: – Счастья вам, здоровья там, и всего подобного! – С днем рождения, Валентин Александрович! От толпы отделился Астапов. Он с трудом прорвался вперед, но, как только ему это удалось, поравнялся со мной, гордо вскидывая голову. – Это от нас вам, Валентин Александрович. Как ваше самочувствие? – Уже не жалуюсь, – усмехнулся я, с любопытством разглядывая размалеванный краской плакат, – А что тут написано? – А вы угадайте сами. Это наша секретная аббревиатура. – Гм. С днем рождения, ССП? Даже не знаю, чтобы это значило… Может, «самый странный преподаватель»? – Нет, не угадали, хотя первое слово правильное. – Может, самый симпатичный преподаватель? – осторожно предположила Рита. – Скорее, парень самой симпатичной девушки, – пошутил я, оборачиваясь к ней. – Неправильно, – захохотал Астапов, – Ладно, у вас еще две попытки. – Самый спокойный? – Одна попытка! – Самый… смешной? – догадался я, вспоминая тот наш разговор на паре, – Правда, что ли? – Да, только не преподаватель, а профессор, – с восторгом выкрикнул Кирилл, – Вы видали, он угадал! – Видали, – Славка со всего размаху зарядил Астапову по плечу, – С днем рождения, профессор. – Я не… – начал было я, но меня перебили. – Конечно, профессор! Для нас вы всегда будете, потому что мы так в первый день прозвали. А у нас всегда в группе так: как назвали в первый раз, так оно и останется, – вставила Наумова, – Эх, повезло ж тебе, Ритка, сама не знаешь, как повезло. – Так, – я аккуратно свернул плакат, – Мы сейчас идем в кабинет и спокойно, без всяких фокусов пишем тест. Если освободимся раньше, я вас отпущу. У вас есть еще пары сегодня? – Да, с Татьянкой, но мы к ней не пойдем, – дружно загремела вся группа, – И, конечно, освободимся раньше, да? – Еще спрашиваешь! Никогда я еще не видел их в таком приподнятом настроении и, хотя знал, что тест будет написан из рук вон плохо, отчего-то не мог перестал улыбаться. Плакат повесили над доской, и теперь каждый, кто заходил, знал, что у меня был день рождения. Целых двадцать семь лет! Подумать только. Если бы мне исполнилось столько в прошлом году, я бы, скорее, расстроился, но сегодня мне было все равно. За окном кружил снег, и каждая из снежинок, налипавших на стекло, казалась неотъемлемой частью наступавшего праздника. – Я возьму ее с собой в новый год, – думал я, глядя вдаль, туда где серые крыши превращались в линию горизонта, – И возьму ее в гости к родителям, даже если бы они это не одобрили. Взгляд скользнул по рядам, останавливаясь на задней парте. Склонившись над записями, Рита что-то усердно чирикала на листочке, и когда я посмотрел на нее, тоже подняла взгляд. – Пишем, пишем, не отвлекаемся, – кивнул я, обращаясь ко всем с улыбкой, предназначавшейся только ей, – Синицын, проснись, замерзнешь. – А, что? С новым годом! Или с днем рождения. Но я уже поздравлял вас. Аудитория покатилась со смеху. Баранов чуть не упал со стула, но Большаков удержал его за ворот. – У вас осталось двадцать минут, – предупредил я, с трудом сдерживая улыбку, – Пятерки сами себя не получат. – Да какие тут пятерки. Тут хоть бы на тройку наскрести, – в отчаянии простонал Демидов, – Ничего полегче не нашлось? – Я и так сделал вам поблажку, друзья мои. Скажите спасибо, что там есть варианты ответов. – Точно, – согласился Славка, – Я вот кидаю ластик. Какая сторона выпадет, такой ответ и ставлю. Спорим, на четыре получится? – Остроумно, Иванов, но лучше бы ты молчал. Я еще подумаю, что тебе ставить, – я подошел к его парте, – Дай-ка сюда свой ластик. Это сторона будет два, эта – три, вот эта – четыре, и пять соответственно. Я подбросил ластик, и он встал на ребро пятеркой вверх. – Ура-а! Пять за лингвистику! Это будет моя первая пять за семестр, – радостно заорал Иванов, – Спасибо! – Потом поблагодаришь, – я вернул ему ластик, – Если на пять получится, тогда поставлю, а за просто так – нет. – А нам пятерки, Валентин Александрович? – посыпалось со всех сторон, – Мы тоже хотим. Поставьте, ведь у вас день рождения. Я поднялся к столу и замер в ожидании тишины. Это было странное чувство, потому что мне не хотелось больше усмирять их или ругаться, и я даже не ощущал прежнего гнетущего раздражения. Я просто наблюдал за гремевшей в оживлении толпой и думал о том, что что-то изменилось в том, как каждый из них теперь смотрел на меня. – Ладно, Валентин Александрович, ваша взяла. Мы просто пошутили, – наполовину сердито, наполовину смеясь, согласился Астапов, – Нам и троек хватит. – Ну смотрите. Я от вас ожидаю лучшего. А теперь тишина, концентрируемся на работе. – А в следующем семестре у нас будет лингвистика? – Будет, только немного в другом формате. Время пары пролетело так незаметно, что я не успел и глазом моргнуть, как часы пробили одиннадцать. – Сдаем листочки. Оценки скажу в субботу. Это будет наша последняя пара на этот год. Домашнего не задаю. – Ура! Спасибо. С днем рождения! – мимо стола пронеслись с радостным воплем Большаков и Демидов, – Наконец-то свобода! – Стойте, – Астапов дернул обоих на ручки рюкзаков, – Валентин Александрович, вы нам так и не сказали, когда у вас с Риткой свадьба? Я посмотрел на Риту, которая стояла позади всех, прячась за спинами. Она покраснела и отступила в сторону. – Да хоть завтра, – пошутил я, – Вы готовьтесь, мы можем в любое время вас пригласить. Из-за сомкнувшихся плотной стеной спин вынырнул любопытный Баранов. – О-о, чур я тогда буду шафером. – А я подружкой невесты, – наперебой закричали Боровикова и Кудрявцева. – Эй, я первая сказала! – Ну и что? Я тоже хочу. – А я тогда тамада! – объявила Наумова, – Я себе заняла эту роль. – А еще кто есть? – Свидетели. – Тогда я свидетель! – И я! – Хорошо, все свидетели. Идет, Валентин Александрович? – Совсем засмущали, – слабо запротестовал я, отмахиваясь, – Распределение ролей я вам отдаю на откуп. – Ритка, а ты что молчишь? Согласна, если я тебе кольцо подам? – Да она так-то на все согласна, – захихикал Егор, толкая Баранова в бок, – Если правда свадьба будет, вот мы там оторвемся. Из кабинета я вышел задумчивый. Как бы не хотелось, но заглянуть к заведующей нужно было хотя бы ради того, чтобы объяснить ситуацию. Дверь в ее кабинет была заперта, и я решил подождать немного, сидя на лавочке. Мимо пестрой толпой пронеслись первокурсники – у них единственных было праздничное настроение: остальные шли медленно, волоча за собой рюкзаки, сумки и последние остатки сил, припасенные к вечеру тридцать первого декабря. Как и ожидалось, мои разбойники тоже были здесь – было бы удивительно, если бы они все-таки пошли на пару к Татьяне Викторовне. Я прождал минут пять, и увидел Ларису, которая, вынырнула из деканата, прижимая к уху мобильник. – Алло, да. Привет, дорогой… – У нее правда появился парень? Теперь ясно, почему она на меня не смотрит, – подумал я без досады, но с малоприятным удивлением. – Я сейчас на работе, но часам к пяти буду свободна. Подойдешь к универу? Тут и дружок твой сидит. Эти слова заставили меня вздрогнуть. Я поднял взгляд и встретил ее ответный – с хитрой самодовольной искрой, которую она даже не собиралась скрывать. – Дружок твой, говорю, – повторила она, не сводя с меня пронизывающего взгляда, – Валентин. Я сделал вид, что не понял, о чем она, но замешательство скрыть не смог, и когда она наконец положила трубку, было видно, что ее удовлетворил произведенный эффект. – А вы чего сидите тут, Валентин Александрович? Ждете заведующую? А она не придет, у нее сегодня конференция. – Конференция? А почему никто меня не предупредил? – А должны были? Для таких случаев, Валентин Александрович, у нас есть деканат. То ли она нарочно так ударяла мое имя, то ли мне показалось, но меня это задело. – С кем это вы там милуетесь, Лариса Александровна? – спросил я в лоб, игнорируя ее выражение, – Уж не с Игорем ли Петровичем? – Боже упаси мне с ним миловаться, – фыркнула она, – Он по моим меркам старик уже. Я себе получше нашла. – А-а, – протянул я, – Сергей Геннадьевич, что ли? – Нет, он в Москве сейчас. – Кто же тогда? – Догадайтесь сами. Она развернулась и, тряхнув волосами, скрылась за дверью. – Как ее только взяли сюда? – я вздохнул, нехотя вставая, – Хотя, если подумать, я сам не лучше. Зная характер Ларисы, хоть и поверхностно, я подозревал, что рано или поздно компрометирующая информация найдется и на нее, но подумать не мог, что это случится так скоро. Возвращаясь домой, я проходил мимо бара – одного из тех, куда временами заглядывал еще в ранние студенческие годы. Не сказать, что я много пил: скорее просто за компанию, чтобы не выбиваться из общей массы и казаться «своим» чуть больше, чем просто на уровне слов. Я давно сюда не заглядывал, а после того телефонного разговора с Петровичем и вовсе перестал смотреть в сторону подобных заведений. Чего, впрочем, нельзя было сказать о Витьке. Если он пропадал надолго и мы случайно не сталкивались на улице, вариантов было лишь два: либо начальство было не в духе, либо он сам, что, во втором случае почти всегда означало, что он заходил сюда пропустить стаканчик. Нечто похожее произошло и в этот день, когда, проходя мимо, я вдруг заметил его у входа. – Витька, – окликнул я, но он не обернулся, подпирая дверь носком ботинка, – Витька! В проеме мелькнула знакомая, тщательно уложенная шевелюра с прямым пробором, каблуки щелкнули по асфальту, издавая характерный звук. Мне показалось, что я обознался, но как только девушка подняла голову, мне стало ясно, о чем декан говорила утром по телефону. Это была Лариса, и в ту секунду я был готов поставить на кон что угодно: невозможно было обознаться, глядя на выражение ее лица, когда наши взгляды встретились. – Валентин Александрович… – пробормотала она, опираясь о плечо моего застывшего в изумлении товарища. Витька медленно обернулся и застыл на месте, не выпуская сжатого в руках кошелька. – Валька?... – наконец выговорил он, – Как жизнь? Я вот со своей… девушкой прогуляться решил немного. Он запнулся, замечая краем глаза искривленные губы Ларисы. Она попыталась сделать шаг в сторону, но нелепо споткнулась и едва удержала равновесие: каблуки в сочетании с тем количеством алкоголя, которое она, по всей видимости, выпила, сыграли плохую шутку. – Добрый вечер, – процедила она, выпрямляясь, – В другой раз меньше будете подслушивать. – О чем ты, дорогая? – забеспокоился Витька, поглядывая на меня, – Ты не обижайся, она просто немного перебрала. Я почти не пил. – Вы к тебе сейчас? – спросил я. – Да… То есть нет, наверное. Как ты хочешь? – он обратился к Ларисе, принимая из ее рук сумочку. – Такси, – коротко бросила она, и мне стало не по себе от ее взгляда. – Не переживай, я сейчас вызову. Валя, а ты к себе? – Да… Как раз шел из вуза. Заведующая задержала. Я до пяти ее ждал. Я… пойду тогда, чтобы не мешать, ладно? – Да, конечно… Я потом тебе позвоню. Я отошел в сторону, вынимая из заднего кармана старый отцовский портсигар и задумчиво поглядел вверх. Снег перестал идти, и теперь небо было ясным, как хрустальное стеклышко, сквозь которое можно было наблюдать плавающие по бескрайнему полотну белые звезды, и мне показалось, что я был не прав, с самого начала воспринимая в штыки все, что видел. Если бы я не взялся осуждать первым, может быть, впоследствии никто не осудил бы меня? Дым клубами вырвался из тлеющей сигареты, и на перекрестке мелькнули фары подъезжающего авто. Я развернулся и пошел один в сторону дома.