Никогда не была ошибкой

Зная Витьку, я не был удивлен тому, что произошло между ним и Ларисой. Он всегда был таким, раз в полгода находя себе новую пассию, начисто забывая о прошлых, будто они были ни к чему не обязывающей игрой. И в какой-то степени я был даже рад, что так вышло, потому что с того дня я не слышал ни слова осуждения от нее и других коллег, с кем она тесно общалась, помимо Татьяны Викторовны. Единственным, чья невозмутимость вызывала у меня беспокойство, был ректор, от которого я за все время не получил даже намека на недовольство. Он будто знал что-то, что всегда было сокрыто от меня и о чем я мог только догадываться. – Валентин Александрович, зайдите, пожалуйста, на кафедру, сдайте документацию, – попросила Валентина Николаевна, встречая меня в коридоре, – Осталось не так много времени. Нам нужно закрывать ведомость. Как дела у ваших разбойников? – Они больше не разбойники, – отмахнулся я, усмехаясь, – Кажется, я нашел с ними общий язык, пусть порой мы и не совсем понимаем друг друга. Но это лучше, чем было. – Рада слышать, – усомнилась заведующая, – Как успехи с оценками? – Первые курсы в этот раз больше всех отличились в хорошем смысле: почти у всех пятерки. Со вторыми чуть хуже, а четвертые и третьи я пока не проверял. – И у нашей знаменитой компании не двойки? – На тройку все наскребли. – Гм, удивительно. Вы сдали лист посещаемости? – Нет еще. Я оставлю его на кафедре? – Оставляйте, только сегодня, потому что завтра все зачеты у перваков должны быть проставлены. Удачи вам. Оставляя меня позади, она быстро зашагала в сторону лестницы. – Удачи пожелала… – удивился я про себя, – Может, это потому что я всем двоечникам тройки выставил и избавил ее ото всей этой волокиты с пересдачами? Я заправил торчавшие в разные стороны непослушные пряди и, приняв серьезный вид, заглянул на кафедру. Там никого не оказалось, но кабинет был открыт, и выполнить получения заведующей не составило большого труда: ряды шкафов в наклеенными на каждой полке пометками строго разграничивали один отдел от другого. Я нашел нужный и разложил бумаги по трем стопкам, затем развернулся к столу, чтобы оставить лист посещаемости и краем глаза заметил нечто, что заставило меня замереть. На одной из полок лежал альбом, очень старый и местами потрепанный, но, по всей видимости, недавно извлеченный из глубин вузовского архива и заботливо протертый от пыли. Я наклонился, чтобы взглянуть на него, но дверь за спиной скрипнула, приоткрываясь. – Кто-нибудь здесь есть? Валентина Николаевна, я к вам. Я вытянулся по струнке, оборачиваясь на хриплый голос. – Валентины Николаевны сейчас нет. Я просто зашел положить бумаги. – А-а, Валентин Александрович, это вы… – из темного коридора в ярко освещенный кабинет ступил ректор. У него с собой была стопка папок, которые он с большой осторожностью опустил на стол, поднимая на меня удивленный взгляд. – А почему вы сюда посещаемость сдаете, когда это в деканат нужно? – спросил он строго, но тут же смягчился, – А, понимаю… Это вы декана таким образом избегаете. Она мне про вас столько всего рассказывала, что лучше бы вам не знать. Я поправил очки, отходя от полки с альбомом. – У вас меткий глаз, Игорь Борисович… Я давно в деканате не был, и, если честно, еще столько же бы там не показывался, если бы мог. – Гм. Это вы зря, Валентин Александрович, потому что она с кем-то вне вуза теперь встречается. – Да, знаю… – кивнул я, с трудом подавляя изумление в голосе, – Она сама вам рассказала? – Нет, я видел. Какой-то парнишка такой, знаете, ваших лет. Топчется здесь под окнами уже который день. Она с ним была вчера. – Знаю, – повторил я растерянно. – А ваши дела как? Сделали уже предложение? – И почему все шутят про свадьбу? – безо всякого умысла, но с искренним непониманием, вырвалось у меня. – Я не первый? – Нет, Игорь Борисович… – А кто еще вам говорил такое? – спросил он, и в его глазах заиграли искорки любопытства. Я замялся. – Ну… Много кто. Почти вся АЯ-1, приятель, мама, Лилия Васильевна... Ректор подошел к окну и задумчиво посмотрел на улицу, а затем развернулся, блестя стеклами очков, и произнес с расстановкой: – Лилия, гм. Красивый цветок, да, Валентин Александрович? – Да… – согласился я удивленно. – Знавал я одну Лилию… Правда, давно это было. Но навсегда она мне запомнилась. Я с тех пор больше не преподавал никогда. Вам еще повезло, что здесь к вам более или менее снисходительны. Я прекрасно понимал, что он подразумевал под словом снисходительность, и хотел сперва промолчать, но сильнее оказалось любопытство, обострившееся потому, что то, о чем мне поведала Лилия Васильевна странным образом сходилось с этими невзначай брошенными словами. – Вы не помните фамилию этой девушки? – спросил я. – Помню, а как же? Вы, Валентин Александрович, как я погляжу, догадываетесь, что я хочу сказать? – Нет, – растерялся я, – Просто подумал… Он не дал мне закончить, подходя к шкафу и делая знак рукой, означавший, что мне нужно было посторониться. – Какой год здесь указан? – Тысяча девятьсот семьдесят пятый, – прочитал я. – Сорок лет назад… – кивнул он, открывая альбом, лежавший на полке, – И не верится, что это было настолько давно. – Это ваш альбом? – Кафедральный. Мы храним все в архиве, но этот порвался, и мы достали его на реставрацию. Надо будет потом отнести в хранилище… Он листал долго, с трудом поддевая страницы сухими толстыми пальцами, поправляя съезжавшиеся с носа очки и вздыхал, будто ожили в этот миг в его памяти дорогие сердцу воспоминания. – Это мы на церемонии посвящении первокурсников. В тот год я впервые ее увидел. Я пришел работать сразу после аспирантуры и еще никого не знал. Тогда ректором был Петр Павлович. Ох, и строгий был… Никому спуску не давал, – он перевернул страницу, – А это наш университет в те годы. Черно-белый и совсем не узнать. Вы узнаете, Валентин Александрович? – Да, – я не отрывал взгляд, зачарованно пробегая глазами по выцвевшим фотографиям, – А это Валентина Николаевна? – Да, она тогда тоже только начала преподавать. Я не знал, что однажды стану ее начальником… А вот наш проректор. Жив еще был тогда… Помню, он меня выгораживал перед всем составом… Я спросил за что, и он замолчал надолго, глядя прямо перед собой. – Я ведь, Валентин Александрович, был прямо как вы. Как узнал ее, так про все забыл, и про статус свой, и про годы аспирантуры и всего прочего… – Лилию Васильевну? – осторожно спросил я. – Ее самую… Только она тогда совсем не Васильевна была для меня, а девчонка примерно возраста Риты. Лилия Смирнова звали ее. Где-то здесь была фотография… Он открыл разворот в середине и улыбнулся. – Вот, смотрите. Это общий снимок, – он повернулся и пытливо поглядел на меня, – А вы, Валентин Александрович, какими судьбами о ней узнали? – А… Мы просто соседи по лестничной клетке, – заикаясь, выдавил я. – И что же, вы хорошо ее знаете? – Неплохо. Мы часто видимся, и к ней Рита иногда заходит. – Гм. Знал бы я раньше… – пробормотал он себе под нос, но я не расслышал продолжение. – Что вы сказали? – Ничего, говорю, себе. Я и не подозревал, что вы, Валентин Александрович, с моей Лилией были знакомы. – Да… – неловко согласился я, – Немного странно вышло. – Не то слово, скорее, удивительно. Знаете, Валентин Александрович, я всегда думал вот о чем… Он долго говорил, вспоминая о своей молодости, обо всех злоключениях, что преследовали его после неудачного выбора, о любви и о том, как внезапно все кончилось. Но в его словах не было сожаления, будто это была история, которую он бережно хранил только ради того, чтобы однажды кому-нибудь рассказать, и этим кем-то оказался я. И чем больше я слушал, тем труднее мне было сдержать улыбку, потому что я понимал его, и тем более осязаемой становилась для меня его снисходительность. Когда он закончил рассказывать и закрыл альбом, некоторое время мы молчали. Я не мог выбросить из головы мысль о том, что все это время он знал. – Понимаете теперь, Валентин Александрович? Я хотел вас выгнать, даже распоряжение заполнил, которое мне Лариса подсунула, но расписаться не смог: рука не поднялась. А потом про этот альбом вспомнил, решил достать… – Спасибо вам, Игорь Борисович, – выдавил я и взял со стола лист посещаемости, – Я все-таки отнесу в деканат. Не хочу прибавлять вам работы. – Не за что, Валентин Александрович… – кивнул он, отворачиваясь к окну, – Спасибо, что рассказали про Лилию. – Да не стоит. Я долго мялся на пороге, не решаясь задать давно вертевшийся на языка вопрос, но, в конце концов, решил развернуться и пошел на первый этаж. В тот же день, возвращаясь домой после пар уже затемно, я столкнулся у подъезда с Лилией Васильевной. Чарли рванул с места и бесцеремонно бросился терзать меня за штанины с таким лаем, будто собирался распугать стаю ворон. – Что это с ним такое? – рассмеялся я, – Ну-ка, сидеть. – Гав! – Вот разлаялся. Всех соседей в округе перепугаешь, – проворчала старушка, оттаскивая пса за ошейник, – Как семестр закрыл, Валюша? Есть успехи? – Есть. Не скажу, что особо выдающиеся, но есть. На этот раз даже без двоек. – Надо же? Поздравляю с боевым крещением, ты теперь настоящий мастер своего дела, – усмехнулась она. По привычке, я стал отнекиваться, но она так настаивала, что мне пришлось согласится. Мне хотелось спросить ее о ректоре, но какое-то иное чувство перебивало это желание, заставляя меня подбирать слова там, где я раньше бы выразился прямо. Разве могла она догадываться? Наверняка нет. Но если бы я ей сказал, что бы она подумала? – …Я племяшке своей звонила. Она говорит, что не знала, что у тебя была травма, и тогда сгоряча перегнула палку. Сколько помню, с ней всегда было так… – Простите, я немного прослушал. Вы звонили матери Риты? – Да. И она передает извинения. Она, правда, до сих пор в обиде на Риту, потому что та ничего ей не объяснила, но, по крайней мере, больше не сердится. – Понимаю… Как вы думаете… Если я приглашу Риту на новый год… она не рассердится? Лилия Васильевна призадумалась, хмуря седые редкие брови. – Не рассердится ли? А чего ей сердится-то? Ты ведь не жить ее приглашаешь. По крайней мере пока, – добавила она, улыбаясь, с теплотой в голосе. Я смутился и чтобы скрыть это, стал деловито отряхивать перчатки от налипшего снега. – А как вы поживаете, Лилия Васильевна? – Хорошо поживаю. Таня из второго подъезда… Помнишь, я говорила о ней? Со мной ходила сегодня до парка. Представляешь, у нее соседи сверху ужасно шумные. Говорит, тоже жаловаться будет на них. – Шумят – это еще полбеды, – усмехнулся я, – Хорошо, хоть не заливают. – Точно, точно. Вон мои меня как замучили. Только ты один с ними и справился. – Если бы не коммунальные службы, то не справился бы. – Не преуменьшай. Ты и сам не знаешь, на что иногда способен. – С вами, Лилия Васильевна, не поспоришь! – А с пожилыми не спорят, – усмехнулась она, и мы вместе зашли в подъезд.