Никогда не была ошибкой

Последовав примеру Игоря Борисовича, я проявил снисходительность и поставил тройки всем претендовавшим на «неуд». Что-то изменилось с тех пор, как впервые оказавшись в этих стенах, я подумал о том, что мне были здесь не рады. Все еще шумные и бесцеремонные разбойники худо-бедно приняли меня в коллектив, и хотя временами их косые взгляды угнетали меня, Валентина Николаевна была права в том, что я добился некоторого успеха. Впечатлила их моя травма или случилось что-то иное, но за время моего отсутствия они будто стали чуть-чуть сознательнее. Это выяснилось, когда, проверяя тесты, я с удивлением отметил, что определения ключевых понятий выучил даже Баранов, который сроду не открывал учебник, и которого у него, как я подозревал, даже не было. Постарались и Иванов с Астаповым, у которых, несмотря на ошибки, в целом, выходил удовлетворительный результат. Я читал, и странная уверенность все больше заполняла пустоты в моем беспокойном сознании, и я знал, что на этот раз мог доверить им, пусть и ничтожно малую, но важную часть ответственности, которая лежала на моих плечах с начала октября. – Молодец, – подписал я красной пастой в тетради Баранова, – Только в следующем семестре выучи, как пишется фамилия Реформатского. – Отлично, даже придраться не к чему, – было оставлено в тетради старосты. Похожее послание получил и ее заместитель. Я долго думал о том, что написать Рите, но, в конце концов, просто нарисовал сердечко и вывел внутри ее имя английской прописью. Семестр заканчивался. Но не так, как я себе это представлял: с нервным напряжением, стопками непроверенных работ, бесконечных «тебе на пересдачу» и таких же бесконечных «а что пересдавать?», а с непривычным, но таким приятным спокойствием. А за окном убаюкивающе пела метель, и Новый год крался вдоль заснеженных улиц и проспектов – так тихо, что этого не было слышно даже в пустой квартире. В субботу я закрыл ведомость, и, будто гора с плеч, наконец закончилось все мое беспокойство. Я думал о Рите и о том, что будет, когда мы наконец увидимся с семьей: что они скажут, не засмеют ли? Но даже если бы засмеяли, я не поддался бы, потому что знал, что не мог ошибиться в чувствах. Вечером, когда последний луч солнца скрылся за бледной линией горизонта, озаряя прощальным светом заснеженный парк, я ждал Риту возле ворот. Она долго не появлялась, и мне начало казаться, что я ошибся со временем. Но билет с курсивом выведенными цифрами «пять тридцать» не дал бы соврать. Я долго всматривался в пестревшую множеством красок толпу, уже собиравшуюся на тротуаре, и заметил край белой курточки, мелькнувшей в ее центре. Среди десятков серых, черных и темно-синих пальто и пуховиков она казалось лучиком света. – Рита, – я бросился к ней, роняя сигарету, – Я здесь. – Валентин Александрович, вы долго ждали? – опуская ресницы, она избежала встречи глазами, – Я чуть-чуть опоздала. Простите. Изо рта вырывались клубы пара, шапка с помпончиком сбилась набок, щеки горели ярко-малиновым, и застенчивая улыбка не сходила с ее лица. – Ничего, я сам только пришел, – кивнул я, наступая на сигарету, – Спасибо, что пригласила. Это лучший подарок, который мне только преподносили. – Не за что… Валентин Александрович? – Да? – Я хотела сказать, что я очень рада, что вы согласились. Потому что… Если бы не вы, я была бы одна. – Да брось, – удивился я, – Если честно, я бы согласился пойти куда угодно, если бы ты меня пригласила, даже если бы это было самое скучное место на всей земле. – Даже если бы это была снова моя квартира? Я кивнул, сжимая ее руку в пушистой варежке. – Я ведь говорю: куда угодно. И твоя квартира совсем не скучная. – Правда? – застенчиво проронила она, – Я бы тоже согласилась с вами поехать. Даже… на Северный полюс. Мелкие снежинки били в лицо, налипая на шапку. Я смахнул их и улыбнулся. – На Северном полюсе холодно. Боюсь, мы бы там замерзли. – Но зато там есть северные сияния. – Да… – согласился я, глядя в небо, – Жаль, что у нас не бывает их. Мы вышли на главную дорожку, вокруг которой понемногу начинала уже собираться толпа: все стоявшие возле входа хлынули ближе к центру. Здесь, наряженная и увешанная огнями, как новогодняя елка, стояла арка, отделявшая место проведения выставки от всего остального. Я подумал, что большей частью собравшихся были просто прохожие, но как только занавес на арке поднялся и начала образовываться очередь, я быстро понял, что был не прав. – Здесь обычно не бывает столько народу, – удивилась Рита, крепче цепляясь за мою руку, чтобы не отставать, – Валентин Александрович, а вы раньше здесь не были? – Как-то не приходилось… Хотя помню, в детстве у нас в городке тоже было что-то похожее. – Расскажете? Я часто бывала здесь, но всегда с родителями. А сейчас они говорят, что я могу и сама… – Занятые взрослые люди, – понимающе кивнул я, – Мои тоже раньше со мной и братом ходили. У нас были две пары санок, и когда мы были совсем детьми, отец каждый год возил нас до елочной выставки. Я почти ничего не помню, но это было здорово. Рита посмотрела мне в лицо, останавливая внимательный взгляд на стеклах запотевших очков, и спросила очень серьезно: – А эти выставки до сих пор проводят? – В нашем городе? По правде говоря, даже не знаю, – я пожал плечами, – А тебе хотелось бы посмотреть? – Очень. Мне интересно, куда вы ходили в детстве. – Послушай… А ведь это возможно, – заметил я, как бы невзначай, после минуты раздумий, – У меня есть идея. Я надеюсь, тебе понравится… – Ваши билеты, – поинтересовалась девушка в форме, дежурившая на входе, – Два у вас? Замечательно. Проходите. – Как же хорошо, что пока мне на глаза не попадался никто знакомый, – невольно думал я с облегчением, – И что наша разница в возрасте не так сильно заметна на вид. Рита потянула меня за рукав, и я вспомнил, что собирался предложить ей идею. Но идея эта была рискованной, и ее исход тяжело было предсказать даже мне самому. – Валентин Александрович, вы хотите взять меня с собой? – догадалась Рита, – Я всегда хотела увидеть ваш город… – Ты прямо с языка снимаешь. Может быть, обсудим это после выставки? – Как хотите, Валентин Александрович… Я хотел поправить ее, чтобы она больше не называла меня по имени-отчеству, но и на этот раз ничего не сказал, ощущая странную скованность, будто не пришло еще время. – Посмотрите, какая красивая! – Что, какая из? – наблюдая за тем, как сияли ее глаза в мерцании цветных лампочек, свисавших с ветвей, я не замечал ничего вокруг, и даже не смотрел на елки. – Да… Красивая. А знаешь, что еще красивее? – Что? – так же наивно спросила Рита, и я смутился, ожидая, что банальный ответ непременно придет ей в голову. – Ты, – хотел сказать я, но, подумав немного, наклонился к ней и прошептал, на секунду переставая слышать толпу вокруг, – Отражение в твоих глазах, когда ты смотришь на эту елку. Ожидая, что она непременно смутится, я задержался над ее ухом, но через долю секунды ее мягкая варежка уже коснулась моей щеки. Она потянула меня к себе, увлекая в сторону от дорожки. Над нашими головами, переливаясь серебром, изумрудом и золотом, танцевали отблески гирлянд, и блики кружились на разноцветных шариках. Редкие снежинки падали на ресницы и плечи, оставались блестящими самоцветами в волосах, задерживались на краях воротника и капюшона. Я улыбнулся, протягивая руку, чтобы тоже прижать ладонь к ее щеке. – Добро пожаловать! – бодро объявили в микрофон, – Приятного времяпрепровождения на нашей выставке. В этот год мы проводим благотворительную акцию по названием «Твори добро», и хотели… Это было, наверное, важно, но я не слушал. В последнее время понятие важности потеряло для меня ту былую четкость, которую оно имело тогда, в те дни, когда я сам был на их месте – на месте Риты, Кирилла, Сашки… Когда я сам был учеником и знал, что самым важным для меня было слова «учиться», затем смысл поменялся, и оно стало словом «преподавать», но в тот миг, когда я поймал на своей щеке ее дыхание, ко мне пришло осознание, что я ошибался. И оно всегда жило в глубине души, терпеливо ожидая тот миг, когда ему дозволено будет появиться. – Рита, – я обхватил ее за талию, кружась в такт музыке, которая полилась со всех сторон, как только закончилась вступительная речь организатора, – Я хочу взять тебя с собой в новый год. И я хочу, чтобы ты всегда была рядом. Она не ответила, но я читал в этом лазурном взгляде бесконечное «да», и каждый ее шаг, каждое новое движение, вторило всем моим в синхронном вальсе. Мы танцевали, не умея и ловя на себе изумленные взгляды, но ничто из того, что я слышал и видел, не трогало меня так, как та легкость, с которой она кружилась, словно снежинка в метель. Ее движения были плавными, будто парные танцы всегда были частью существа этой девушки, о которой я знал так мало и одновременно так много, что мог понимать без слов. – Я возьму тебя в новый год. И в этот, и в следующий, и через много лет. – А я возьму вас, – тихо сказала она, поднимаясь на цыпочки, – Обещайте, что вы останетесь. – Обещаю. – И что всегда-всегда будете оставаться таким же добрым. – Конечно, буду. И я останусь лингвистом. Не здесь, так в другом месте. Но я знаю, что меня никогда не исключат, потому что это было бы неправильно… – Я хочу, чтобы вы всегда были моим учителем, даже когда я выпущусь. – И я буду, – согласился я, прижимаясь губами к ее щеке, – Я буду. – Вы мне подарили мечту, – сказала она немного позже, замедляя шаг, – Потому что до этого я не знала, что выбирать и куда идти. Но теперь я вижу… – И ты тоже, – признался я, – Стала мне ориентиром, полярной звездочкой, за которой я следую… Спасибо тебе. Мелодия сменилась, становясь тише и неразборчивее, мы смущенно отступили от ели, возле которой кружились, и с удивлением поняли, что все это время собравшиеся не отрывали взглядов от нас. Здесь были и мамы с детьми, и их отцы, и множество молодых людей и девушек, пенсионеры и рабочие, и еще много разных людей. Раздались аплодисменты, и мои щеки зарделись, а Рита сделала шаг назад, прячась за моим рукавом. – Браво! – Это было красиво. – А может быть, и нам устроить танцевальный вечер? – посыпалось со всех сторон. Мы стояли возле дорожки, наблюдая за тем, как поспешно разбились парами все желающие, как детей построили в хоровод, и какая-то старушка в такт музыке начала размахивать тростью. – Пойдем посмотрим другие елки, – предложил я, выводя Риту из толпы, – Здесь слишком шумно. – Вам понравился танец? – Очень. Ты когда-то занималась балетом? – Да, почти все время, кроме старшей школы. Мне очень нравилось. Но потом из-за учебы пришлось отложить. – Но в будущем ты бы хотела продолжить? – Да… – Мне тоже нравилось танцевать. У нас в городке была балетная школа – одна-единственная на всю округу, и все нам очень завидовали. Но родители сказали, что это для девочек и не записали меня туда. Ближе к концу дорожки ели рядели, и музыка, эхом разлетавшаяся по замерзшему парку, осталась позади. Я спрятал руки в карманы, и Рита взяла меня под локоть. – А эта школа до сих пор существует? – спросила она. – Скорее всего. Я очень давно не был дома. Но, насколько я помню, там теперь все иначе. – Вы хотели мне что-то рассказать. – Да, хотел. Знаешь, Рита, – я сделал паузу, размышляя стоило ли теперь это говорить, – Мне на днях звонили родители. Они… хотят увидеть тебя. Ее выразительные глаза заблестели задумчивым любопытством, и мы оба замерли, стараясь угадать, что было на уме у другого. – Я была бы рада, – на выдохе согласилась Рита, и снежинки, норовившие упасть ей на кончик носа, растаяли, обращаясь блестящими капельками. – Рада? – Да. Потому что я хочу увидеть, как вы жили в том городке, когда были маленьким. – Ну-у… – я замялся, сдвигая шапку на затылок, – Как жил? Так же, как и множество других людей в глубинках по всей России… – Нет, – она замотала головой, не давая мне закончить, – Мне неинтересно, что было у других, я хочу узнать, как жили вы. – Правда хочешь? – Валентин Александрович. – Хорошо, я тебя понял, – согласился я с обреченной улыбкой, – Я не знаю, придет ли брат меня встретить, но если придет, я был бы… счастлив. – Вы так и не помирились? – Нет… Он не звонил мне и не брал трубку. Болтая, мы вышли ко вторым воротам парка, ведущим к многолюдному перекрестку и, переглянувшись, развернулись обратно. Мне стало тревожно за Риту и за прием, который оказали бы ей в моем доме, если бы я правда набрался смелости пригласить ее. Мои родители были слишком консервативными и слишком требовательными, чтобы вот так легко принять факт того, что их сын выбрал девушку на шесть лет младше. Не то чтобы я стыдился этого, просто каждый раз от мысли о том, что они бы сказали, заставляла мое сердце встревоженно замирать. Я любил ее, но можно ли было объяснить эту любовь, облечь в форму, которая бы не вызвала недоумения? Мы вернулись к выставленным в два длинных ряда елям, и я достал зажигалку, чтобы закурить. – Валентин Александрович! Хриплый голос, откликнувший меня позади, оказался голосом Петровича. Наскоро застегивая пальто, он подошел к нам, и кивая поочередно обоим, радостно поздоровался. – У вас случаем огонька не найдется? Мне бы прикурить. – Вы как раз вовремя, – усмехнулся я и вложил в его ладонь зажигалку, – Как вам выставка? – Замечательная. В этом году лучше, чем обычно. Как вам нравятся наши гирлянды? Эту вот, которая на березе, я сам обеспечил из личного кармана. – Надо же, – удивленно протянул я, – Сами купили? Вы здесь волонтером? – А то! За это не платят, но зато смотрите, какая красота. Ради такого можно и за бесплатно поработать. Он закашлялся, отмахиваясь от облачка сигаретного дыма. – Как семестр закончили? – Хорошо. Даже АЯ-1 на этот раз постарались без двоек. – Неужели? А вы молодец, Валентин Александрович, – улыбнулся он, зажимая сигарету в зубах, – Лариса говорила, что вас надо в ежовых рукавицах держать, чтобы хоть что-то путное вышло. А оно, смотрите-ка, и без них получилось, – он повернулся к Рите, которая скромно стояла в стороне, – А ты как сдала? – На отлично… Спасибо Валентину Александровичу. Это благодаря ему у меня сто баллов за тест по лингвистике. Петрович присвистнул, и ехидная улыбка заиграла на его тонких обветренных губах. – Эх, молодежь, что с вас взять? Любовь дело такое… – Мы… Э-э… Не встречаемся, – попытался глупо оправдаться я, но по его выражению понял, что и он все знал. – Да не бойтесь вы, Валентин Александрович. Я не скажу никому. Хотя Игорь Борисович уже и без меня знает. Он вам привет передавал и с наступающим. – Спасибо, – растерянно кивнул я, – Вам не нужна больше зажигалка? – Нет, благодарю. Хорошая, кстати. Надо бы тоже купить… Вот, сейчас только выставка кончится… Мы еще долго стояли там, под высоким деревом с запорошенными снегом ветками, и сотни маленьких и больших, средних и совсем крошечных шариков горели яркими звездами под громадным черным куполом неба, и в такт песне ветра раскачивались на длинных серебряных нитях. – Я вернусь домой на каникулах, – сказал я Рите, когда Петрович ушел, – Не уверен надолго ли, но, скорее всего, на пару дней. Она долго молчала, и ее светлые брови изогнулись и встали домиком. Это показалось мне таким милым, что я не удержался от поцелуя. – Это всего лишь в лоб. Почему ты смущаешься? – Я просто подумала… Я поеду с вами. – Знаешь, а ведь это далеко. – Ничего. Если это с вами, то я не против. Я посмотрел в ее яркие, казавшиеся иссиня-черными в темноте глаза, и их блеск на мгновение заставил меня задуматься. Если она не боялась, почему я должен был? Может быть, и мне стоило хотя бы раз в жизни отбросить свои суетные страхи? Что случилось бы, получи я на слово больше мелкого осуждения, чем до этого? – Я возьму тебя. Хоть на край земли, если ты захочешь, – мягко сказал я, поправляя капюшон ее куртки, – Потому что мне важно, чтобы ты была счастлива. Я люблю тебя.