Никогда не была ошибкой

Утопая в сугробах, что прямо перед нашим приездом намела вьюга, мы с трудом пробирались к трехэтажному дому на окраине города. Это был старый многоквартирный дом советского типа, стоявший здесь еще со времен Сталина и совершенно не вписывавшийся в пейзаж, что открывался с магистрали, которая соединяла все соседние города. Я не был здесь так давно, что уже давно позабыл, каково это было – каждый день на рассвете выбираться из дома, отпирая с трудом дверь в заметенный подъезд и брести до школы, загребая полные сапоги колючего снега. – Вот мы и почти пришли, – улыбнулся я, подхватывая под локоть Риту, которой сугробы здесь доходили почти до колена, – Ты не замерзла? – Нет. Мы ведь совсем недолго шли. – Да, ты права. Здесь до остановки всего десять минут. Осторожнее, здесь скользко. Совсем немного, и мы на месте. Глубоко поселившееся внутри переживание по поводу любых поверхностей, на которых можно было поскользнуться, наводило на меня непреодолимый ужас, и мне вечно казалось, будто я скоро упаду. – Вы боитесь, Валентин Александрович? – удивилась Рита, заметив, – У меня хорошая подошва на обуви. Давайте я подержу вас за руку? – Давай будем держать друг друга? – улыбнулся я, чтобы скрыть волнение, – А вот и подъезд. Нам открыли не сразу, но когда дверь наконец поддалась, я пропустил Риту вперед, все еще с трудом отходя от странного чувства, которое захватило меня, как только ноги потеряли надежную опору. – Теперь нам на третий этаж. Лестница была узкой и темной, пахло краской и чем-то приторным сладким, будто кто-то целые сутки варил компот. Мысли в моей голове роились самые разные: начиная от тех, где мне представлялось, каково будет изумление мамы и заканчивая выражением лица брата, который мог заявиться в любое время. Мы дошли до третьей лестничной площадки и остановились у двери. С замирающим сердцем я нажал кнопку звонка, и трель, заливистая, словно тысячи маленьких колокольчиков, пронеслась по пролетам, заполняя собой все вокруг, взлетая к самой крыше. – Кто это ломится? Неужто сам Валентин? – раздалось за дверью, – Давно не виделись. Как молодая жизнь?... Э-э, Валентин? – Да, это я, мам… На мгновение все замерли, переглядываясь в неловком недоумении. Мама долго смотрела на Риту, уперев руки в бока и задумчиво облокотившись о косяк двери. – Кто это? – наконец с недоумением спросила она. – Это Рита. Мы из одного университета. – И… что? Вы коллеги? – Нет, мам… Это… Как бы тебе объяснить. – Давай вы не будете стоять на пороге, ладно? Проходите, милости прошу. Она пропустила нас вперед, придерживая одной рукой намотанное на голову полотенце. – Прошу прощения за не слишком гостеприимный прием. Отца нет, он еще не приехал. К тому же, я не знала, что ты и правда притащишь кого-то с собой. – Что? – удивился я, – Я же предупреждал. И это не «кто-то», а моя девушка. – Моя девушка, – повторил я уверенно, и Рита спрятала взгляд. – Девушка? Так вы… работаете вместе? – Нет, она… учится у меня, если можно так выразиться. Снова повисла пауза, но на этот раз она была напряженной и угнетающей. Я снял пальто и помог Рите развязать шарф. Ее бледное лицо с разрумявшимися щеками выражало крайнее замешательство. – Не переживай, шепнул я ей. Она всегда такая, но я уверен, она поймет. – Девушка, значит? – задумчиво протянула мама, – Очень интересно. А можно вопрос… А с каких пор ты стал западать на студенток? – Это впервые, – чистосердечно признался я, сдерживаясь, потому что этот разговор уже начинал раздражать меня, – Расскажи лучше, как вы тут поживаете. – Ремонт вот сделали. Проходите на кухню, что ли, – снисходительно улыбаясь, пригласила она, – Знал бы твой братец, его ноги бы здесь не было. – А он приедет? – Обещался, но что-то его долго нет, хотя уже семь вечера. – Правда приедет? – я не мог поверить своим ушам, – Ты ведь не шутишь? – Я похожа на шутника? Ты, Валя, по-моему, гораздо больше. Поверить не могу, что она студентка. – Невежливо говорить о людях в третьем лице в их присутствии, – одернул я ее, входя в кухню. Здесь стало так просторно, что я едва узнавал прежнюю тесную, но уютную родную каморку с низкой газовой плиткой и оранжевыми занавесками, вечно заляпанными каплями масла из раскаленной сковороды. – А где наш старый шкаф? – Мы его выбросили. Мы вообще все выбросили, кроме раковины, но на ней новый кран. – Вижу, – с недоумением заметил я, – А что в моей комнате? – Там все, как было. Правда, мы сделали из нее кладовую и сгрузили туда барахло, оставшееся после ремонта. Она замешкалась, вынимая из шкафа чашки. Я подошел к окну и выглянул на улицу. Ничего не изменилось с тех пор, как поздними вечерами я сидел здесь на подоконнике, в ожидании нового года, будто он был человеком, вроде деда мороза, и мог по-настоящему прийти. – Вы все время здесь жили до переезда? – тихо спросила Рита. – Что вы шепчетесь там, влюбленные голубки, – деловито расставляя сервиз, вмешалась мама, – Повернись-ка, Рита, я хочу взглянуть на тебя. Гм, недурно. Умеешь ты выбирать, Валя, честно тебе скажу. Глаза красивые и волосы, что надо. – Мам, прекрати, – одернул я, хмурясь, и переключая внимание Риты на пейзаж за окном, – А вон там площадка, где мы с Сашкой играли – он мой школьный друг. – Совсем мать не слушает, – раздалось за спиной недовольное ворчание – А я говорила, Валя, что тебя твоя привередливость до добра не доведет. – Мам. Я не хочу обсуждать это. Это был мой выбор, и я взял на себя ответственность. Хочешь сказать, я и в двадцать семь должен слушаться тебя во всем? – Тебе двадцать шесть, не преувеличивай. – Двадцать семь исполнилось не так давно. Ты даже меня не поздравила, – отрезал я, отворачиваясь к окну. – Можно подумать, какая большая разница. Знаешь, Валя, я еще к тебе снисходительна. Не представляю, что скажет отец. Странно только, что он еще не вернулся. Я хотел что-то возразить, но мать стала набирать номер, а затем, прижав к уху мобильник, встревоженно вслушиваться в гудки. – Не берет трубку, что ли? И чем только занят? Прямо как братишка твой… Гудки раздались вновь, и мы с Ритой, молча переглянулись. – Зря приехали, – укорял себя я, не спуская глаз с ее плотно сжатых губ, всегда означавших только одно – волнение. – Алло? – на другом конце провода сняли трубку, – Где ты? Тут наш Валентинчик приехал. Ни за что не догадаешься, кого он с собой притащил… Алло? Тебя плохо слышно. Что, говоришь, застряли?... Подняв глаза, мама долго и пристально смотрела мне в лицо, будто пыталась добиться какого-то эффекта проницательностью этого взгляда. – Приехали! – наконец выдала она раздосадованно, – Нас так заметает в последнее время. Сугробы по колено, ты и сам видел. Они, кажется, забуксовали где-то возле шоссе. Так что мы их не дождемся. – Не дождемся? А как отмечать будем? – взволнованно начал я, но она не дала мне договорить. – Ты лучше не болтай, а иди в коридор сходи, принеси коробки оттуда, а то у нас и елка-то до сих пор не наряжена. Я задумался на секунду, и что-то внутри меня переменилось, щелкнуло, как стрелка часов, наконец достигшая заветных двенадцати. Я покачал головой. – Я сейчас пойду к ним. Нужно помочь. – Ты же это не серьезно? Это не то шоссе, откуда вы шли с остановки, а то, что за гаражами, помнишь? Километра два, не меньше. – Я пойду, – повторил я настойчиво, – Рита, можешь остаться и подождать в гостиной? За все это время не проронившая ни слова Рита, в выражении которой я читал смятение и растерянность, вдруг решительно шагнула вперед. – А ты куда собралась? – засуетилась мама, вскакивая со стула, – Сиди тут, а то все себе отморозишь. – У меня есть перчатки и шарф. – Да что перчатки? Там ветрено. Валя, шапку надень! – Я надену. Рита, останься тут. – Валентин Александрович, я… Пойду с вами. – Ты к нему на вы обращаешься? – Да, ведь он старше. – Мам, – я быстро застегнул верхние пуговицы пальто, – Не заставляй меня жалеть о том, что я приехал. – Надо же, жалеет он. Лучше бы пожалел о том, что не приезжал уже сто лет и матери не помогаешь, – фыркнула она, подавая мне ключ, – Это от кладовой на первом этаже. Возьми там лопату, а то нечем и снег будет разгрести. Она бросила последний укоризненный взгляд на Риту, и скрылась в гостиной. – Пойдем, – шепнул я и щелкнул задвижкой двери. Время было еще не позднее, но на улице было совсем темно. От крючковатых ветвей тополей тянулись длинные синие тени, снег был испещрен мелкими, наполовину заметенными следами торопливых прохожих, и ветер заунывно выл где-то в вышине. – Я не думал, что так все будет, – я виновато пожал плечами, пряча ключи в карман, когда мы вышли на улицу, – Она всегда говорила все, что вздумается, но я так давно не был дома… Она могла бы быть снисходительнее. Рита посмотрела наверх и, долго вглядываясь в черноту бездонного неба, не отвечала. – Мне правда жаль. – Не извиняйтесь. Я понимаю… Потому что мои родители сказали бы то же самое. Она пожала плечами, и достала из кармана перчатки. Я вздохнул, низко опустив голову. Где-то в глубине души жило смутное осознание того, что я мог ошибаться даже теперь, когда уже столько раз все обдумал. Может, я всегда ошибался? Если так, тогда чем была моя жизнь? Не чередой ли неправильных поворотов? Но каждый раз, думая об этом, я всегда натыкался, как на глухую стену, на мысль о том, что невозможно делать все правильно, потому что жизнь не экзамен, где есть только «да» и «нет», только победа или провал. Все это время моя мнимая «правильность» только разрушала меня изнутри. Я не мог двигаться вперед, цепляясь за устаревшие истины, усвоенные в родительском доме. Как и по дороге сюда, в сторону шоссе мы пробирались с большим трудом, ведь единственную тропу, которая соединяла его с населенным пунктом, замело за часы непрерывного снегопада, а теперь он даже усилился. Мягкие тяжелые хлопья бесшумно опускались на сверкавшие в блеске фонарей груды снега. Я шел впереди, время от времени расчищая дорожку лопатой. Рита шла молча. Мать всегда называла меня своенравным и, с самого детства, сколько себя помнил, я верил в то, что действительно был таким. Но тогда, тем морозным вечером мне с трудом верилось в эти слова, потому что я знал, что всегда поступал по совести. Шум шоссе становился все ближе, и впереди заблестели фары проносившихся мимо автомобилей: все спешили домой к началу застолья. Я взял Риту за руку, помогая ей перебраться через скользкий участок обочины, и мы медленно побрели вперед параллельно встречному потоку. – Не переживайте так, – попросила она, перекрикивая оглушающий шелест шин, – Вы ни в чем не виноваты. – Я виноват в том, что взял тебя, – думал я, шагая вперед, глядя только под ноги, чтобы не загрести снега. Метель усиливалась, и если бы не мерцающие огни фар, было бы совсем ничего не видно. – Мы скоро придем, скоро придем, – повторял я, чтобы внушить уверенность в себя, а заодно приободрить Риту. Изо рта валил пар, ресницы, залепленные снегом, поднимались с трудом. – Еще километр идти, – выдохнул я, останавливаясь возле знака с ограничением скорости, – Дальше шоссе сворачивает налево, и где-то там они забуксовали. – У вас всегда здесь такие снежные зимы? – спросила Рита, обхватывая себя руками за плечи, – У нас в городе редко бывает снег. – Да… – задумчиво протянул я, – Ты права. У нас всегда здесь так было. Постой… Ты не замерзла? – Нет, просто… Снег слишком сильный. – Надень капюшон, – посоветовал я, отряхивая шапку, – Давай я помогу. Даже в темноте я заметил, что она улыбнулась этим словам, и мне стало немного легче. Идти по обочине было проще, чем по узкой заснеженной тропе, поэтому мы добрались до места даже быстрее, чем я думал. – Я, кажется, вижу их, – Рита указала рукой в сторону светлого пятна, в океане снега казавшегося бледной точкой на листе бумаги. – Я тоже вижу… Кажется, у них два колеса провалились в яму. Видишь, как машину перекосило? Рита кивнула, делая решительный шаг к сугробу, верхний слой которого казался достаточно прочным, чтобы выдержать ее вес. – Лучше не наступай, – предупредил я обеспокоенно, но не успел сообразить, как наст треснул, и подошвы ее сапог скользнули, проваливаясь в открывшуюся пропасть. – Осторожнее! Я подхватил ее под мышки и с силой потянул на себя. – Ничего не попало в обувь? С растерянным видом Рита поднялась на ноги, отряхивая штанины брюк. – Попало… Но ничего страшного… – Этого я и боялся, – с тревогой подумал я, – Держись за меня, расстегивай. И надо идти быстрее, пока не начало таять. У тебя шерстяные носки? Она виновато кивнула, склоняясь над сапогами. Остаток пути мы шагали поспешно, но осторожно, и я вел ее за руку. Будучи уверенным в том, что у нас все получится, подходя к завязшей машине я, однако, все больше терял в этом уверенность. Отец в меховой черной шапке, надвинутой на глаза и казавшейся серой от налипшего снега, безуспешно пытался вытолкнуть ладу из доходившего даже ему до колена сугроба. – Не так нужно! – раздраженно раздалось из машины, и с водительского сиденья высунулась взлохмаченная голова брата. Он погасил фары и, щурясь, вперил взгляд в темноту. – А вы еще кто? – Не узнаешь меня, что ли? Это я, Валька, брат твой. – Ты? Знать не знаю таких. Что ты здесь забыл? А кто это? – Девушка моя, Рита. Мы помочь пришли, – сдержанно сообщил я, игнорируя его тон, – Что у вас тут случилось? – Застряли, или не видишь? Пап, что ты делаешь? Давай я буду толкать, иди сядь за руль. – Может, я помогу? – предложил я, взглядом указав Рите, куда отойти, – У нас тоже проблема. Снег в сапоги попал, так что долго на морозе не выйдет копаться. – Да чем ты поможешь? У тебя силенок не больше, чем у этой девчонки, – тем же тоном отрезал брат, хлопая дверью, – Идите домой лучше. Это надолго. – А сколько вы уже возитесь? – Полчаса, – вздохнул отец, – Хорошо, что вы подошли. Девушка пусть пока подождет немного, а ты давай сюда, будешь сзади толкать. Я обошел машину кругом, прикидывая, что можно было сделать. – Зачем сзади? Я могу со стороны пассажирской двери. – Толку от его помощи? – закатывая глаза, брат нехотя пропустил меня вперед, – Ты на новый год, что ли, приехал? – Да, на два дня. – А я только на застолье. Завтра утром уже уеду. – Андрей, толкай слева, – командовал отец, выглядывая из окна на переднем сиденье. Я тоже изо всех сил навалился на свою дверь, упираясь ногами в землю. Подошвы впечатались в мокрый снег, оставляя глубокие бесформенные следы. – Прибавь газу! – крикнул Андрей, и машина дернулась, как вставший на дыбы конь, – Тебе бензина жалко? Жми давай! – Я и без тебя знаю! Прошло не меньше минуты прежде, чем дело наконец сдвинулось с мертвой точки. Я вложил всю горечь, всю неприязнь, весь страх, словом, все то, что накопилось за долгие годы жизни в непрерывных тяжелых размышлениях в этот последний рывок, и что было сил, оттолкнулся, заодно толкая вперед фыркающую упрямую громадину. Колеса прокрутились, мне в лицо ударил снег, но я продолжал толкать, представляя, что эта лада была моей жизнью, которая точно так же буксовала на месте, растрачивая топливо почем зря. – Еще немного! – надрывался Андрей, обеими руками упираясь в багажник сзади, – Чтоб я еще раз поехал сюда! Черт побери!... Фары снова погасли, отец опустил ногу с педали газа, и повернул ко мне покрасневшее лицо. – Мы это сделали. Валька, вот выручил. Спасибо тебе. Он протянул мне руку, но я не успел ее пожать. – А я тебе говорил, что ты плохо толкаешь, – с победной улыбкой в салон ввалился брат, – Ну-ка, отойди от руля, я хоть посмотрю, что тут. Он зажег фонарик и стал осматривать руль. – Зови свою девушку, сейчас поедем, – подмигнул мне отец. Казалось, он был единственным, кто был рад меня видеть. Андрей включил радио, и за всю дорогу мы не проронили ни слова. Мне было неудобно перед Ритой, и я не смотрел ей в глаза. – Мне интересно, этот снег когда-нибудь кончится? – ворчал Андрей, переключая каналы, – Сто станций, а нигде прогноз не передают. – …На этой неделе ожидаются сильные снегопады с потеплением до нуля градусов, а также повышенная влажность воздуха. Однако уже в следующий понедельник столбик термометра вновь опуститься до -5°. Будьте внимательны и осторожны… – Гололед будет, значит, – удрученно вздохнул отец, – Неприятно. – Зря я сейчас машину купил. И не поездишь толком. Только нервы себе трепать, еще и, чего доброго, в кювет улететь можно. Я молчал, и мне было не по себе от мысли о том, что мне предстояло провести здесь еще два дня. Снег не прекращал валить, и казалось, будто еще немного и верхушки сугробов дотянулись бы до крыши низенькой лады и засыпали ее целиком.