Bittersweet

Меня окутывает странная ноющая боль, в висках пульсирует, а под ребрами - нож. Мне отчаянно хочется кричать, но в следующую секунду все прекращается — будто бы в омут забрало… Боже, что со мной? Вокруг совсем ничего не видно и не слышно. Это так страшно — ощущать пустоту, где ничего нет, совсем. Может, я умерла? Хотя нет. Я не умерла. Или все же… Да, это действительно так. Грустно. Через несколько секунд что-то происходит. Я вдруг отчетливо слышу размеренный писк, биение сердца - ну, зачем, зачем сердцу пищать? Проходит еще мгновение, прежде чем я понимаю, что жива. Я дышу, будто бы издалека слыша собственное дыхание. Нужно открыть глаза и глубоко вдохнуть. Почему-то мне кажется, что если я не сделаю этого, то потеряю себя навсегда. Тьма рассеивается — я открываю глаза. Перед собой вижу только белый потолок, совсем не лучше темноты. Пытаюсь вздохнуть, но что-то мешает окончательно придти в себя — на лице что-то надето. Нет, нет, уберите этот намордник! Мне кажется, что я кричу, но это всего лишь мысли. Никто не хочет помочь, а эта странная вещь мешает свободе. Мне срочно нужен воздух, никто не смеет отнимать у меня свободу, это все, что у меня есть! Это единственное, что я знаю, но разве… Что же у меня есть еще? Почему я должна так дорожить своей свободой? Зачем? Ее отнимали раньше? Или мне так только кажется? Меня охватывает паника. Свобода - то, что мне нужно. Она связывает меня с чем-то… Будто бы в судорогах, я с силой дергаю сковывающую меня… Кислородную маску? Не может быть… Я в больнице? Но почему? Стоит мне сдернуть адский намордник, как руку пронзает острая боль, по ней текут алые струйки крови… Капельница. Я выдернула капельницу… — Боже мой! Мисс, вы пришли в себя? Ох, что же вы наделали! — ко мне подбегает молодая девушка, миниатюрная брюнетка, очень молодая. На ней белый халат. Врач? Нет, медсестра. Окутанная туманом, я продолжаю сидеть на кровати, не шевелясь и решительно ничего не чувствуя. Или я чувствую? А что, собственно, я должна чувствовать? Вопросов все больше, ответов — ноль. Мне немедленно нужны какие-нибудь ответы, любые. Даже самые глупые и бессмысленные! Наконец, я задаю себе один, несказанно глупый, вопрос:, а я вообще кто? — С вами все в порядке? — где-то вдалеке меня окликает нежный голос. Только сейчас я замечаю, что разодранную руку заклеили большим пластырем и теперь пытаются надеть на меня кислородную маску, которая очень пугает. — Мне это не нужно! — кричу я, словно капризный ребенок. Я слышу свой голос, но он кажется чужим. Может, он должен быть совсем другим? — Успокойтесь, пожалуйста, с вами все хо… — начинает медсестра, но ее перебивает мужской голос, принадлежащий, видимо, только что вошедшему врачу. Мужчина средних лет, с темными волосами и улыбкой, которая, похоже, не сходит с его лица. Фу, мерзость, да он лицемер! Я смиряю незнакомца недоверчивым взглядом. Со стороны, наверное, смахиваю на сумасшедшую, но это не так, я уверена. Или думаю, что уверена. — Как вы себя чувствуете? — чересчур вежливо и вынужденно интересуется доктор. — Вы мне не нравитесь, — открыто сообщаю я, чем вгоняю в замешательство моего утреннего или, быть может, вечернего посетителя. Его брови плывут вверх, а на лице отражается непонимание и неприязнь, быстро сокрытые улыбкой. А ему самому не противно от себя? — Кхм, скажите, пожалуйста, а как вас зовут? — вдруг задает вопрос лицемер в белом халате. Да, именно так я и буду его называть. — А вас? — искренне не понимая раздражения в глазах собеседника, я продолжаю глупо хлопать глазами, рассеянно бродя взглядом по палате. — Я доктор Максфилд, ваш лечащий врач. Ну, я представился, может быть, и вы ответите на мой вопрос? Так как все-таки вас зовут? — фу-у-у, козел! Он мне еще больше не нравится! Вокруг моего сознания крутится мысль о том, что я веду себя неправильно. Но она лишь кружит рядом, не желая долетать до сознания. — А я не знаю… — пожимаю плечами, сосредоточивая взгляд на аппарате ИВЛ. — Я не помню, — делаю заключение я, про себя проговаривая: «искусственная вентиляция легких». Зачем, не знаю. Просто это единственное, что предоставляется возможным, а на самом деле я больше ничего не знаю, не помню! Нужно что-то делать, но глаза разбегаются, сосредоточиться не выходит ни на чем, ну, помимо ИВЛ! — А вот это уже интересно… — совершенно спокойно говорит Максфилд. Дверь палаты резко открывается, с грохотом ударившись в стену. В помещение влетает запыхавшийся мужчина: пара светло-зеленых глаз тут же устремляется на меня, я ежусь, накрываясь одеялом. Парень встряхивает своими кудрявыми русыми волосами, сам он имеет несколько небрежный вид, будто только что проснулся или вовсе не спал пару дней — щеки у него небритые, одежда мятая и красные глаза. Страшные глаза. Но, все-таки, очень ухоженный, не бедный малый. Часы вон дорогие, такие были у… У кого же были такие часы? — Она пришла в себя? Прибежал, как только узнал. Как она? — усмехается вошедший, усаживаясь на стул. Меня он, кажется, не замечает. Но такого отталкивающего впечатления, как лицемер белый, не вызывает. Скорее, он немного заинтересовывает меня, заставляет обратить внимание на себя. Но надолго русый парень с красивыми глазами и ямочками на щеках меня не задерживает… — Мисс, скажите, вы знаете этого человека? — обращается ко мне в-врач, аж противно его так называть! Я вновь вынуждена посмотреть на гостя, развалившегося на стуле. Мускулы на его лице вдруг напрягаются, а желваки ходят ходуном. Он прячет очаровательные ямочки, лицо в момент становится серьезным. Я вновь осматриваю его с головы до ног. — Впервые вижу, — однозначно произношу я, окончательно потеряв интерес к мужчине. И снова переключаюсь на тщательное изучение интересующей меня техники. — Мистер Майклсон, нам стоит выйти, я все вам объясню за дверью, — оба скрываются из виду, со мной остается медсестра. — Бедняга, ты на самом деле ничего не помнишь? — с неким детским сожалением спрашивает девушка, — А для мужа твоего какой удар, он же так тебя любит, день и ночь в больнице ночует! — с еще большей досадой в голосе продолжает брюнетка. — У меня есть муж? — недоумеваю я. Нет, ну не мудрено, я себя-то не помню, что уж о муже каком-то говорить. — Слушай, раз ты ничего не помнишь, может, я тебе расскажу? У тебя муж такой милый, каждый день ко мне приходил, через то стекло на тебя смотрел и истории о вашей жизни рассказывал! Ну, я все не припомню, но хоть что-нибудь расскажу. А то они там с Максфилдом еще долго беседовать будут! — оживляется сестра. Ей, наверное, на работе не с кем поговорить, да и она действительно думает, что может мне помочь. Прониклась, что ли? — Ну, давай… — неуверенно соглашаюсь я, удобнее усаживаясь на кровати. Мне на самом деле не помешает узнать хоть что-то перед встречей с мужем. Через пятнадцать минут рассказа молодой медсестры, которую, как оказалось, зовут Миранда, у меня взорвался мозг. Начала Миранда с моего имени и имени моего мужа, а дальше стала нести какую-то отсебятину о Греции, свадебном путешествии, Париже, о том, где мы с моим мужем Никлаусом побывали за шесть лет совместной жизни, о каких-то романтических моментах… В общем, в этом разговоре я разочаровалась уже на третьей минуте. Из всей информации, на самом деле полезной являлись только наши имена: Кэролайн Форбс и Никлаус Майклсон, а дальше Миранда рассказывала только то, что хотела услышать от Клауса. Красивые, вычурные, романтические истории, о которых, видимо, она отчаянно мечтала сама. Нет, ничего не имею против ее банальных желаний, но от ее почти сказочных рассказов меня тошнит. От темы моей жизни девушка быстро переключилась на хриплый голос Клауса с восхитительным акцентом, на бездонные глаза, похожие на зеленые поля, на тему вечной любви и настоящих чувств… М-да, теперь я жалею, что согласилась на эту «беседу», а скорее, монолог Миранды. Ей просто не у кого виснуть на ушах. А еще, честно говоря, Майклсон не произвел на меня впечатления влюбленного и заботливого парня-романтика… Черт, он специально устроил этот спектакль для неё?! О, нет, я себя накручиваю. Ведь я его даже не помню, ничего не помню. Поэтому я начинаю психоанализ каждого встречного? Потому что боюсь этой пустоты внутри? Истинная правда…

***

— Значит, амнезия… — задумчиво проговаривает Клаус, потирая подбородок. Амнезия, это хорошо… Для него, по крайней мере, это очень даже прекрасно. Если девушка ничего не помнит, ее совсем необязательно убивать. За ту неделю, что он провел в больнице, дабы не упустить момент, когда она очнется, Майклсона чем-то зацепила милая блондинка с ссадиной на щеке. Почему-то больше ему запомнилось ее светлое, чистое и непорочное лицо с такой некрасивой ссадиной на всю щеку. Но думать о лице Кэролайн Форбс нет времени. Нужно думать, что с ней делать дальше. Убить? Возможно, но как-то не хочется. Молодая девчонка, просто оказавшаяся не в том месте, не в то время. Может, Клаус и был жестоким, но невинных не трогал никогда. Но это особый случай. Доктор говорит, что она может все вспомнить, и его лицо — человека, убившего себе подобного — тоже.. Что же делать? Черт, он должен был убить ее еще тогда, той ночью. Тогда он совсем не думал, на это не было времени. Клаус бы просто застрелил ее, без всякого сожаления, потому что Кэролайн увидела лишнее. Но теперь, когда у него было время все обдумать, убийство показалось отвратительным решением проблемы. Именно в этот момент Майклсона озарила одна идея. Раз уж он наврал, что является ее мужем, этим можно воспользоваться. «Я придумаю для нее новое прошлое, выгодное мне, а потом заберу в свой любимый дом на острове. Кэролайн — девушка без прошлого, я могу смоделировать ей любую жизнь, она поверит, а еще я смогу поиграть с ее настоящим. Остров находится далеко отсюда, так что, если она и вспомнит, там никому не успеет рассказать. В таком случае, я найду способ заставить ее молчать!» — в голове Клауса созрел зловещий план. В этот раз он превзошел сам себя, план гениален! Только, если не влюбится в маленькую блондиночку. Но Майклсон такой вариант даже не рассматривал. — Когда вы ее выпишите? — неожиданно даже для самого себя спросил Никлаус. Максфилд встрепенулся и равнодушно ответил на поставленный вопрос. — Где-то через неделю… — А раньше? — А раньше нельзя, мы должны понаблюдать ее, проверить возможные варианты лечения... — Не надо никаких вариантов. Выписывайте ее как только поправите физическое здоровье, а с головой моей девочки я разберусь сам! — почти грубо и угрожающе выдавил из себя Клаус, поднимаясь на ноги и опираясь руками о письменный стол в кабинете доктора Максфилда. Врачу на мисс Форбс было плевать, он просто хотел соблюсти формальности. Если уж неуравновешенный муж настаивает на выписке, пусть будет так. — Через три дня — максимальный срок. Меньше не могу. — Отлично. Я был уверен, что мы найдем общий язык! Сколько? — Клаус смягчился, и его лицо посетила игривая клоунская улыбка. Он, как всегда, победитель…