Bittersweet

Пока все ждут прихода истины, святая ложь звучит все искренней. Не прячет взгляд и травит яд соблазном душу мне… © Би-2, отрывок из песни: «Вечная, призрачная, встречная».

— Кэролайн? Ты готова, милая? — за моей спиной спросил Клаус. Клаус — забавное имя, но не более того. Оно мне ни о чем не говорит, хотя должно, должно говорить! Он ведь мой муж, не прохожий с улицы… Впрочем, для меня и Кэролайн Форбс — пустой звук. В голове настолько пустынно, что можно не удивляться. И сдается мне, что это я виновата во всем. Но это же не правда, да? Как я могу быть виновата в диагнозе? Да никак! Все, на этом стоит закончить. Я вновь задумалась на полчаса! А почему вновь? Раньше у меня тоже такое бывало? — Милая? — озабоченно спросил мужчина, по-видимому, долго ждавший моего ответа. Черт, как же меня бесят его «милая», «дорогая»! Эти слова из его уст звучат так властно, так, так… Так ехидно! У него что, терпения нет? Готова — не готова! Я уж было хотела вспылить, но вовремя остановилась. Все в порядке. Он мой муж, он любит меня и переживает. Откуда мне знать, как Клаус называл меня раньше? Я не имею права из-за этого кричать и нервничать; если бы не он, я бы по-прежнему лежала в беспамятстве одна, и кто угодно мог воспользоваться моим состоянием. А Клаус рассказал мне правду и пообещал, что скоро мы уедем на остров… Господи, как же он называется? Гиден, Геделий, Геддес? Я даже этого запомнить не могу! — Да, Клаус, я собралась. Клаус… — стараясь предаться каким-нибудь воспоминаниям, я закрыла глаза. Открыв их, наверное, через минуту, я осмотрела палату в последний раз. С того момента, как я очнулась, прошло три дня. Честно говоря, я крайне удивилась, что меня выписывают так рано, но меня уверили, что это нормально, и я полностью здорова. Ну, если не считать амнезию, разумеется. Чувствовала я себя, по правде, неважно: голова практически всегда побаливала и, если я резко или даже не резко вставала, в глазах темнело. Лицемер Белый сказал, что это нормально и вскоре пройдет. Надеюсь, он прав. — Кэролайн, нам пора, — слова Майклсона вновь вторглись в мое сознание, но я продолжила стоять, как вкопанная. Тяжелый вздох позади говорил о лопнувшем терпении человека; Клаус подошел вплотную и вздохнул еще раз мне в волосы. По коже прошел холодок, но я не придала этому особого значения. — Ничего, ничего, справлюсь, — прошептал он и взял меня за руку. Странно, что он говорит «я справлюсь», а не «мы справимся». Ну вот, я снова придираюсь - пора уже прекращать. Я даже не поняла, в какой именно момент Майклсон потянул меня на себя и быстрым шагом почти донес до автомобиля. А меня уже начинало напрягать его отношение ко мне, да и собственная заторможенность тоже. Туман в сознании рассеялся только в самолете. И, скорее всего, из-за того, что мне стало страшно. Невероятно страшно лететь, летать. Остановить. Приземлиться. Припасть к твердой земле… Сейчас я кричу про себя, зато еще на земле я устроила отвратительную истерику. На меня оборачивались прохожие, а Клаус едва мог меня сдержать. Я кричала, плакала, да что там — я рыдала. Это был настоящий истерический припадок. Впервые за эти три дня, что я знаю своего мужа, он проявил нежность ко мне. Обнял тогда, несмотря на то, что я очень сильно вырывалась и расцарапала ему щеку, крепко прижал к себе и, гладя по волосам, на ухо произнес: «Тихо, тихо, если ты так хочешь, мы никуда не полетим, мы можем остаться или поплыть… Хочешь на кораблике поплывем, а? Хочешь?» — словно маленькой, говорил он мне. Возможно, я даже смогу полюбить его заново, без воспоминаний о прошлом. Я уже пожалела, что, успокоившись, отказалась от «кораблика». Мною овладевал такой же страх, как перед полетом… Сейчас я должна была что-то вспомнить, но не вышло. Мне нужно концентрироваться на подобных «как тогда» и «когда-то». Только так что-то да прояснится. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Никлаус, взяв мою бледную дрожащую руку в свою. Как-то сразу стало легче от этого прикосновения. На самом деле, все более менее прошло, когда мы уже взлетели, и сейчас можно было вполне обмануть себя и притвориться, что мы вовсе не в самолете. — Уже лучше. Клаус, я хочу отвлечься. Расскажи мне обо мне, о нас, — до этого толком муж мне ничего-то и не рассказывал о прошлом. Будто бы избегал этой темы. Майклсон нежно посмотрел мне в глаза и улыбнулся.

***

Совершенно неожиданно блондинка задала мне этот вопрос о прошлом. Раньше она почти ничего не спрашивала, но этой темой явно были заняты все ее мысли. Как можно мягче смотрю в ее наивные, совсем детские глаза, готовые принять любую правду. Забавно, а она такой и раньше была, до потери памяти, или наивный ребенок — это Кэролайн с амнезией? Я не смог сдержать усмешки, выдаваемой за добродушную улыбку. «Мне нельзя верить, солнышко», — хотелось сказать ей, но нарушать план было никак нельзя. Поэтому сейчас я расскажу ей историю, тщательно продуманную за три дня. — Мы познакомились девять лет назад в Мистик-Фоллс — городке, из которого мы сейчас улетаем. Ты здесь родилась и здесь выросла, а потом, когда восемь лет назад мы поженились, стала путешествовать со мной по миру, в основном, правда, мы жили на острове Геддес, в Греции, — увлеченно начал я; к счастью, природа не обделила меня красноречием. — А как там, на острове? Мы же туда летим? — своим тоненьким голоском спросила девушка, облокотившись о мое плечо. Мило. Доверие ее погубит… — Там очень красиво. Он очень маленький, островок этот. Там много красивых белых домиков в восточном стиле, маленькие улочки, там нет дорог, и совсем не ездят машины, там почти всегда тепло. А еще город расположен на горе, да и сам остров похож на одну большую гору, а вокруг океан… Здорово? —, а я неплохо вжился в роль, не так ли? Если бы кто-нибудь видел восторг на ее лице, похвалил бы мое актерское мастерство. Хотя Геддес мне на самом деле безумно нравится, и это одна из причин, по которой я везу Форбс туда, а вторя «причина» ждет дома и, скорее всего, уже уничтожила его. Моя любимая семилетняя племянница Лекси. Ее родители, моя не менее любимая сестра Ребекка и муж Стефан, работают в Нью-Йорке. Их дочь больна, поэтому возможности забрать ее в пыльный город нет. Бекка сначала была против, но осознав, что девочке так будет лучше, согласилась. В итоге я очень сблизился с малышкой, она мой лучший друг. Никто, наверное, и подумать не мог, что мой лучший друг — семилетний ребенок. Только приезжая туда и оставаясь с ней я становлюсь мягче и… добрее, что ли? Ладно, хватит лирики. — Кэролайн, не знаю, как тебе сказать, но у нас есть дочь. Ей семь, ее зовут Алексия. — Что? Дочь? Почему же ты раньше молчал? — оживилась девушка. Я поежился, выдав короткий нервный смешок. Согласен, стоило раньше сказать. — Пойми, дорогая, были не те обстоятельства. А сейчас я готов рассказать тебе все, — и снова милая улыбка на лице. Все идет по плану: она мне верит, как никому другому, все будет по моему сценарию. Кто же я тогда? «Режиссер» или лучше звучит «писатель»? А может, просто лжец?

***

Через несколько часов мы уже стояли на пороге моего нового-старого дома. Я ожидала, что эмоции и вспоминания нахлынут, накроют меня с головой — ничего не произошло. Я ощущала только усталость и легкое разочарование. Жаль… А остров и правда очень красивый! И свежий воздух… М-м-м, прелесть. Наш дом оказался на окраине, вдалеке от городка, прямо около воды. Дом был большой, он отличался от остальных своим величием и изысканностью. Само здание было белым, в три этажа, с большими окнами и просто огромным балконом. Этот балкон держался на толстых колоннах с замысловатым узором. Ко входу вела каменная дорожка, неприлично широкая. По бокам от дорожки в ряд выстроились кипарисы, приятно пахло хвоей… А я всегда думала, что в Греции везде должны расти пальмы. Стоп! Всегда? То есть, я так думала и раньше, но я не могла так думать, ведь я тут жила! Может, эти мысли у меня появились уже после аварии? Да, после аварии, точно. Раньше я не могла так думать. По-видимому, развилки на дорожке вели в сад; там виднелись оливковое дерево, и не одно, нечто, похожее на сосны, множество цветов. В глаза мне бросился куст красных роз, а с другой стороны — белых. Замечательно! Слева, в глубине деревьев, виднелась беседка, сделанная из белого камня. По бокам и внутри самой беседки висело множество витражей ручной работы. Проследив за моим взглядом, Майклсон произнес: — Эти витражи совсем недавно сделали моя сестра и… Лекси, наша дочь. При упоминании ребенка, я сжала губы. Я ее не помню совсем! А если я мать, я своего ребенка должна любить, но я даже не знаю, как она выглядит. Все это слишком сложно. Собравшись с духом и уняв внутреннюю панику, я перешагнула порог дома, ступила на порог моей прежней, настоящей жизни. Клаус тоже переступил и сравнялся со мной. Мы переглянулись и на моем лице расцвела улыбка: вместе с человеком, который, я уверена, любит меня, я смогу вспомнить все и вернуть себя.