Bittersweet

Чтобы справиться с болью, надо в неё нырнуть.© Дэвид Митчелл. Боль исчезает, а вместе с ней исчезаю я сам.© Патрик Несс.

За окном капает мелкий дождь, тучи какие-то жиденькие, ненасыщенного серого цвета, и меня это почему-то волнует. С утра я даже подмечаю это в беседе с Сэм. «И что же? По мне так, дождь как дождь. А вам грустно?» — пожимает тогда плечами домработница, высовываясь из-под дивана, за который закатилась сережка. «Говори мне „ты“, прошу. И да, мне грустно. Этот дождь какой-то ненастоящий. Я привыкла к мощному ливню, с грозой и молнией…» В тот момент я не замечаю того, что говорю, и очень зря. Что значит это: «Я привыкла»? Ручка вновь перестает писать, и я яростно вывожу закорючки, пытаясь ее расписать. Тщетно. И почему именно сейчас, когда я удобно устроилась на диванчике у окна, единственная ручка решает закончиться? Осмотревшись вокруг себя, замечаю карандаш. А вот это подарок судьбы! Карандаш точно писать не перестанет! С самого утра я сижу здесь, систематизирую последние событие, пытаюсь вспомнить хоть что-то о своей прошлой жизни, но пока — все без толку. Именно поэтому мою голову посещает идея записывать все на бумаге: обрывки воспоминаний, странные замечания, впечатляющие события — это будет что-то вроде дневника. Только ни для выражения своих эмоций и нелепых рассказов о том, как прошел мой день, а для того, чтобы упорядочить и выстроить в ряд все мысли и догадки. Стоит мне начать писать, как на шуршание карандаша откликается противная кошка, трусцой выбегая из-за угла. Все утро Бабочка наблюдает за мной с неудовольствием и презрением, при этом бросает ласковые взгляды, когда на горизонте возникают Клаус или Хейли (даже Сэм нравится ей больше, чем я). Интересно, она меня всегда так не любила? Уши у животного заостряются, а глаза переливаются шальным блеском. Уже через секунду в моем блокноте появляется жирная кривая на весь лист: кошка прыгает прямо мне на колени и пытается вырвать мой карандаш! Желание поиграть (или убить меня?) горит в глазах Бабочки… Черт, ну почему ее назвали Бабочкой? И почему именно мой карандаш привлекает ее внимание? Закон подлости во всей красе… — Бабочка! Бабочка, прекрати! Ну… Чего ты хочешь? — я пытаюсь с ней договориться, что, пожалуй, крайне глупо с моей стороны. И не зря: кошка с еще большим энтузиазмом грызет несчастный карандаш, размахивая пушистым хвостом так, словно в ее планы входит полет на Луну с его помощью. И почему именно я? — Ну, может, тебя покормить, а? Отстань от меня, пожалуйста! — молю я, пока жирное существо, ездящее когтями по моим ногам в тонких брюках, не проводит лапой по блокнотному листку, разрывая его на части, — Ох ты, волчица… — сквозь зубы шиплю я, опасаясь матерных выражений, что вертятся на языке. Ребенок в доме — вдруг услышит. — Хочешь поиграть? На, держи, — изображаю, что бросаю карандаш, и с победным видом прослеживаю взглядом быстро удаляющийся комок шерсти. Так тебе и надо, скотина! Мне становится стыдно. Это так нелепо, но я вдруг смущаюсь и начинаю испытывать вину просто за то, что обманула мерзкую кошку… Нет, ну что за странность, что за ерунда! Мой мозг снова дает сбои. Надо бы найти себе дело: сосредоточившись на чем-то занимательном, я отвлекусь от воспоминаний, а так даже больше шансов их вернуть. Только чем себя занять в четырех не совсем знакомых стенах? Например, можно подумать о сегодняшней ночи: красотка Хейли провела у твоего мужа пол ночи, а ты, простушка, сидела и покорно ждала. Это явно не делает тебе честь. Пора бы устроить скандал! Внутренний голос кажется мне чужим, но знакомым. Он подначивает, дает пинка… Так не похоже на меня. В очередной раз я одергиваю себя и вся подбираюсь. А почему, собственно, я не должна ревновать? Скандал так скандал! Очень кстати дверь дома открывается: Никлаус и Хейли, вновь ушедшие с утра пораньше, возвращаются. Отлично, как раз вовремя. Слишком уж много недосказанности в наших отношениях… — Клаус! — решительно выкрикиваю я, предвкушая дальнейшую ссору. Не знаю, почему я так завелась, но мне это даже нравится. Какие-то новые ощущения, словно пар вот-вот вылетит из ушей. Мне лгут, ставят в неловкое положение, не обращают на меня внимания… Надоело, сейчас я все выскажу! И этой «подруге»…

***

— Клаус! — во второй раз прерывает тишину блондинка, решительно направляясь к двери. Хейли мгновенно понимает, что конфликта не избежать. Девушка, нахмурив брови и поджав розовенькие губки, собирается снова закричать, — да еще и погромче! — уж больно возмущает ее молчание Майклсона. Клаус стоит к ней спиной и, кажется, снимает ботинки. «Что-то долго он их снимает…» — проносится в голове Форбс. Она тут же трактует это как нежелание с ней разговаривать и злится еще сильнее. На самом деле перепады настроения были свойственны прежней Кэролайн Форбс, той, из другой жизни. Новая Кэролайн почти всегда оставалась спокойной и рассудительной (Никлаус этому был, несомненно, рад!), а вот Деймон прекрасно знал настоящую Форбс. Впрочем, ни о нем речь. Маршалл незаметно исчезает, и неясно: то ли она тупо ретировалась на улицу, то ли прошмыгнула вглубь дома. — Ты меня игнорируешь, что ли? — сохраняя тон сварливой жены возмущается блондинка. Никлаус замирает и, немного помедлив, поворачивается. Синяки под глазами, болезненно-бледное лицо, сгорбленные плечи и быстрые нервные вздохи… Да-да, вздохи. Создается впечатление, что он иногда забывает, что нужно дышать и вспоминает только когда начинает задыхаться. Вид он имеет не особо презентабельный, но держится — или пытается держаться — достойно. Холодный стальной взгляд пронзает каждую клеточку тела Кэролайн, и вся ее уверенность моментально рассеивается. Она еще пытается что-то бормотать, — он не слышит что — а потом и вовсе замолкает. Клаус плохо слышит ее и плохо видит. Побочное действие лекарства. Ник всегда боялся, что эта дрянь доберется до мозга — то, без чего его жизнь бессмысленна. Лучше сердце. Оно ему не нужно. «Боже, что с ним?» — про себя поражается Кэролайн, глотая всю свою ярость. — Я ненавижу, когда на меня так смотрят! — вслух рычит Клаус. Он проходит два шага и не замечает изменений в удивленном выражении лица «жены». — Хватит пялиться на меня, ни диковинка! И рот прикрой, неприлично, — пресекает все возможные вопросы Никлаус, тяжело ступая на пути к лестнице. Его состояние не особо соответствует тону: ватные ноги передвигать непросто. Он долго пытается добраться до лестницы, не останавливаясь. Сложно. Побочные эффекты препарата, да и не побочные тоже, затормаживают деятельность его мозга на целые сутки. Обычно Ник называет их «Двадцать четыре часа в Поднебесье». И шнурки он долго развязывал не из-за Кэролайн, а просто потому, что не понимал, как их развязать. И помочь попросить не мог. Он — Никлаус Майклсон, известный бизнесмен и преступник, изворотливый и жестокий, циничный и умный, просто не мог о таком просить. Всегда сам. Все всегда сам. И эта девчонка из маленького городка Мистик-Фоллс никак не вяжется с его планами! А он все тянет, думает. Он должен был убить ее… Еще там, на дороге. Скинул бы на водителя машины, и все — дело с концом. Никлаус тогда проверял пульс и долго возился у тела, рылся в сумке, искал документы, наступил на букет желтых лилий и ляпнул, что он ее муж. За рулем белого «бентли» сидела девушка не старше Кэролайн, очень напуганная и слегка нетрезвая. У него было время. Одно маленькое движение, и Скорая бы не понадобилась! К Майклсону претензий никаких — свидетель. Девушка на «бентли» — фифа разукрашенная (Хейли в детстве фразу услышала и все повторяла, он запомнил). Все бы повесили на нее или — на несчастный случай. Раз плюнуть. На него бы точно никто не подумал! А что теперь делать? Что? Входная дверь хлопает, и Маршалл оказывается внутри. Отряхиваясь от дождевой воды, она стягивает с ног кеды. Ник только сейчас вспоминает про дождь и тоже встряхивает головой; капли воды брызгают в разные стороны и даже попадают на кошку. В ответ слышно обиженное «мр-ряу», что означает: «Я выражаю вам свое фи!» «Пора бы подстричься», — делает заключение Клаус и берется за перила. — Так, а почему глаза на мокром месте? — непринужденно интересуется Хейли, разглядывая блики в глазах Форбс. «Тоже мне, нежная нашлась!» — Ник решает не реагировать на обеих девушек и, собравшись с духом, поднимается на второй этаж. — Одевайся, пойдем, — тут же выпаливает брюнетка, вновь напяливая черные кеды. Форбс ничего не понимает, да и идти никуда не собирается. — Куда? — Прогуляемся. Я знаю здесь одно неплохое кафе. Поговорим, — Маршал, несмотря на то, что Кэролайн еще не согласилась, рыщет по полкам в поисках подходящей обуви и бросает в Форбс шарф. — О чем? — все еще не догоняет Кэролайн. — Да ладно, у тебя ведь много вопросов. Аргумент оказывается действенным, и девушка наматывает шарф на шею.

***

Клаус слышит грохот — захлопывается дверь. Он хочет крикнуть Хейли, что она несчастную дверь выбьет, но молчит. Сил кричать нет. А вот проклинать про себя чертовы препараты есть. Его сутки Ада близятся к кульминации, — они вовремя вернулись домой! — то есть ровно к середине. Самая высокая точка боли. Он чувствует свой учащенный пульс и слышит стук сердца. Это агония, которую он переживает шестнадцатого июля каждого года вот уже шесть лет подряд. Маршалл предлагал обратиться к профессионалам, лечь на обследование, но он наотрез отказался. Если он ляжет в клинику, слухи об этом просочатся, если ни к его врагам, так к брату. Единственный психиатр, к которому Ника удалось затащить, сказал, что-то, что с ним происходит — мощная психосоматика, а еще, что Хейли тоже бы не мешало посетить сеанс — другой. Она, конечно, отказалась (гордая больно), да и непонятно зачем: никаких особых психологических проблем она не испытывала. Пожилой и уважаемый врач тогда сказал, что лучшее решение — пройти курс терапии, а не пичкать себя препаратами. Никлаус мрачно сказал, что лучше препараты, чем Мозгоправы и больше в кабинет психиатра не возвращался Теперь мучается из-за своего упрямства и гордости… А, чего уж там, из-за страха. Страх проиграть будет преследовать тебя вечно.