Bittersweet

И вот тот день настал, Теперь мы покинуты. Всю свою жизнь мы жили в собственном раю, Подобно богам, создавали мир вокруг себя И не было границ, которые могли нас остановить. Баланс был слишком хрупок… © Within Temptation, «Forsaken»

— Стой! Стой! — бессмысленно кричит Кэролайн вслед удаляющемуся автомобилю. Она даже пытается догнать машину, отбивая пятки о неровную дорогу. Пробежав половину улицы, Форбс тормозит и упирается ладонями в колени, восстанавливая сбившееся дыхание. Наконец, ее нагоняет неожиданный гость, явно не подготовленный для беготни. Рваное дыхание парня сбивает с толку и не позволяет расслышать, что он говорит. — Че-чего? — в борьбе с одышкой, они оба проигрывают и продолжают недоуменно оглядывать друг друга. — Я говорю… быстрая ты… как двигатель… реактивный! — повторяет парень и трясет головой, пытаясь взбодриться (шевелюра у него, надо сказать, знатная, брызгами пота Кэролайн обдает неплохо). Девушка отклоняется и хмурит брови, концентрируясь на неожиданном… помощнике? Незнакомец-филантроп-бомжеватой-наружности-с-острова-Санторини практически падает на ближайшую стену спиной и съезжает по ней вниз, но не до конца: упирается носком грязного кеда в камень и повисает в странной и явно не очень удобной позе. «Может, не хочет пачкать шорты? — предполагает Форбс, плохо соображая, что происходит, где она находится и для чего неслась, сбивая рекламные стенды, — Но они и так грязные…» — Н-да… — Форбс нервно усмехается. — Кол, верно? — съехав по стене еще ниже, парень подтверждает движением бровей. — Как ты меня нашел? — Узнал, куда ты билет купила. Прилетел в Стокгольм. Там… туда-сюда, нашел свидетелей. Сказали на какой автобус ты села; городок небольшой, выведать, где ты живешь, было несложно почти. Ну, может, совсем немного трудно…  — Кол обильно жестикулирует и вздымает взгляд к небу (видно, прикидывает, насколько сложно было искать). Кэролайн улыбается. Странно, ей вовсе не кажется подозрительным, что случайный знакомый отправился за ней сюда. Это будто что-то, что само собой разумеется, как есть салат вилкой, а суп — ложкой. Кол должен был найти ее и спасти. Да-да, именно спасения от него ожидает девушка, беззащитная и почти сумасшедшая. Одно остается нераскрытым: кто он? — Зачем? — не отличаясь в последнее время многословием, интересуется Кэролайн. — Друзья твои извелись все, полмира объездили. У нас с твоей подружкой Бонни медовый месяц заранее прошел, экстерном! А бежали-то мы куда? — Кол хлопает в ладоши и осуждающе качает головой. Если поначалу маленькое приключение забавляло младшего Майклсона, то по истечении двухнедельных поисков все мысли только о спокойном отдыхе и объятиях любимой; он так устал, что даже от игры в бейсбол откажется на месяц-другой. А ведь никогда раньше на пропускал! — Дженну забрали. Я у нее жила, а ее кто-то увез… — опоминается Кэролайн — взгляд ее начинает метаться по округе, будто ответ на вопрос «что делать?» валяется на земле или скрывается за подворотней; заразившись, Кол тоже вертит головой и осматривается по сторонам. — Надо вернуться и рассказать Софи! Она знает, что делать! — Кэролайн, я должен отвезти тебя в Мистик-Фоллс. Там Деймон, твой парень, и все твои друзья. Они сходят с ума, они ждут, — неубедительно жалостливо говорит парень — слишком спешит, немного злится и нервничает. Блондинка пропускает слова уже знакомого мимо ушей, зацепившись за имя «Деймон». «Неужели взаправду ищет? И ищет и ждет?» — сердце екает и бухает вниз; странный осадок распространяется по груди и горлу. Дни, проведенные на балконе или в ближайшем парке, научили Кэролайн представлять себе прошлую жизнь: иногда она оказывалась слишком идеальной — в таких случаях Форбс додумывала мелкие неприятности вроде ссоры из-за пульта от телевизора или опрокинутый на начальство кофе. В большинстве случаев рождались настоящие воспоминания — да только отделить их от слепых иллюзий получалось плохо. «Миф об идеальном мужчине» — так она назвала воспоминания о Деймоне Сальваторе, уж больно прекрасные они были. Деймон представал в образе «каменной стены», надежды и опоры, а еще «чести и доблести» их городка. Конечно, она понимала, что честный полицейский не может возить свою девушку на Кипр и в Альпы, когда ей заблагорассудиться, а жить в трехэтажных хоромах с собакой, как три ее зарплаты, — тем более. И, тем не менее, ей приятно беспокойство с его стороны — их отношения все-таки были настоящими. Слово «были», как и многие другие слова и фразы в прошедшем времени, заставляют Кэролайн грустить: так, как было когда-то, уже не будет никогда. Будет что-то новое, но пока настолько туманное, неясное, что ее бедная голова желает разорваться… Непродолжительный звук входящего СМС на секунду отвлекает девушку. Кол вытаскивает телефон из кармана. Прочитав текст, он быстро сует телефон обратно и замирает с озадаченным лицом. — Случилось.? — Форбс выпрямляется и вся сжимается. Такие лица не оставляют вариантов: что-то явно случилось. «Ьеригись! Я в…» — от сообщения пришла ровно половина. Безграмотность и необоснованность Клауса наталкивает Кола на единственную мысль: «мы влипли». — Что бы там ни было, оно уже настигло моего брата, — пространно объясняет он обеспокоенной Кэролайн, ломающей руки, — А раз первое, что ему пришло в голову при виде опасности, оповестить о ней меня… Мы тоже под угрозой.

***

Как жаль, что образ стильной бизнес-сучки не подразумевает наличие кед в повседневном гардеробе — бегать приходится на шпильках. Несколько раз оглянувшись, я торможу у угла и скидываю с себя лодочки: уж лучше испачкать ноги, чем навернуться и свернуть шею. Впрочем, в моем случае самостоятельно свернуть шею — лучшее. Пока я несусь по пустынному тротуару, мелкие камешки впиваются в стопы; я корчусь и тяжело дышу, но изо всех сил стараюсь не замечать растущую колкую боль, продолжая бежать вперед. Я, Катерина Петрова, впервые жалею, что не стала шаблонной женой успешного и влиятельного мужчины. Открыла бы модельное агенство и выпустила женский журнал, именуемый «Катерина». Модельное агенство (или что там еще полагается скучающей жене богатенького Буратино?) я тоже назвала бы «Катерина» и, как другие «манекенщицы», искренне недоумевала, чего дурного в нарциссизме, да и что такое «нарциссизм» тоже бы не понимала… Связавшись с Элайджей, я могла получить счастливую жизнь, как у многих моих «подруг», втесавшихся в круг современной аристократии вместе с невежами-бизнесменами. Светские мероприятия, папарацци и рассуждения о «нелегкой» жизни в утреннем эфире программы «Женские секреты». Но нет. Я предпочла влезть в работу будущего мужа со своими инновациями и вместить свою задницу в кресло директора одного из филиалов. Еще и стать леди вздумала, под стать женишку. О да, «леди» — звучит гордо. Но, по сути, ею можно только родиться. На людях у меня вполне неплохо получается держать спинку ровно и сидеть, аккуратно подогнув ноги; правильно говорить тоже научили, на людях не позорюсь; при желании могу и смеяться тихо, и есть аккуратно, и все, что угодно — только тошно это, скучно. Многовато во мне экспрессии, эпатажа! Провокационное поведение — чуть ли не второе имя. Благо, моего джентльмена это не особо волнует… Бывает, конечно, я прогибаюсь под его напором и веду себя примерно, но это другая история… Завернув за очередной угол, я слышу голоса преследователей и понимаю, что отвлеклась на какие-то неважные размышления. Или важные? Вдруг они — последние? Уже близко. Я осматриваюсь: деревья в рядом, безвкусные новострои, балконы и… пожарная лестница! Удача вновь улыбается мне. Еле-еле взбираюсь наверх — и руки дрожат, и ноги гудят, — взгромождаюсь на крышу дома. Спасибо архитектору за чертову лестницу! Теперь у меня есть место, где можно отсидеться, пока они уйдут. В кармане кофты вибрирует телефон — от неожиданности я подпрыгиваю и хватаюсь за сердце. Чтоб его… Нервные клетки не восстанавливаются. Вглядываюсь в экран, приложив ладонь ко лбу. Солнце отсвечивает… Вроде от Клауса. «Ьеригись! Я в…» — в жопе, да? Поздно, дружок, твое сообщение дошло. Усевшись на бетонную поверхность, я почти успокаиваюсь. Вряд ли кому-то придет в голову искать меня здесь. Промчатся мимо. — Ен! Ее кофты кусок! — громом в ушах отдается крик снизу. — Твою ж… — я зачем-то хватаю угол кофту и проверяю, действительно ли она порвана. Дергаюсь с места, глазами разыскивая спуск вниз. И кто ж нанимает таких внимательных… Кого? Я даже не знаю, кто меня преследует, хоть и догадываюсь о непосредственной связи с кланом Корреа. Если Жерар действительно работал с ними, это многое проясняет. Как он его назвал? Ен? Понятно, не местные ребята… Пока я бегу вниз уже по внутренней лестнице, мне мерещатся, наверное, все друзья и родные. Навстречу уже бежит один из крепких парней, преследовавших меня. Деваться некуда — либо назад и встретиться со своей — смертью? — на пять минут позже. Ну, нет! Умирать я не готова! Я рыщу заискивающим взглядом по площадке и натыкаюсь на кирпич — им, видимо, подпирали дверь, — ухватив его, я прячусь в тени. Внутри все стучит, пульсирует и взрывается. Так страшно мне было всего однажды. О да… Я никогда не забуду тот день и то, как бешено колотилось сердце… Как сейчас. Когда голова мужчины появляется на горизонте, мои инстинкты выживания срабатывают, и я встречаю его кирпичом по лицу. Не знаю, насколько сильно я его ударила, но выбежать из дома успела. Проклиная все на свете, я продолжаю бежать, куда глаза глядят; окровавленные ноги уже не беспокоят, отнялись. И ни души вокруг. Ни одного человека, способного мне помочь. Как обычно, все приходится делать самой. Остановившись передохнуть, я достаю мобильный и пытаюсь набрать Элайджу. Руки сильно дрожат, я несколько раз промахиваюсь мимо цифр. В итоге телефон с треском разбивается о землю. Плюнув на хрупкий айфон, я бросаюсь наутек. Не понимаю, наверное, насколько бесполезны мои попытки выжить. Через триста метров показывается первый за все это время магазин — спасительный, мать его, магазин! Я заскакиваю туда, с размаху захлопнув дверь. — Девушка, что случилось? — удивленно вскрикивает продавец — немолодой мужчина в футболке-поло и очках. — Меня хотят убить, помогите, пожалуйста… — только и успеваю проговорить я. Продавец резко меняется в лице — мне в затылок упирается что-то твердое. Ком застревает в горле, и я понимаю, что больше не смогу выговорить и слова. Щелчок, нарочито медленный (мой мучитель растягивает момент), и я обессиленно опускаю руки. На ладонях образовались мозоли и покраснения, неприятное ощущение железа внутри них и за спиной заставляет сердце сжаться. Жизнь не проносится перед глазами, как любят упоминать в триллерах. Я закрываю глаза, почти готовая принять то, что со мной должно произойти… Но все еще надеюсь на мифический шанс. — Попалась! Резвая сучка, — насмехается мужчина позади меня, довольный своей работой. — Красивая, — объявляет второй. Если меня до сих пор не убили, значит, время еще есть. Может, сегодня я останусь жива. Надолго ли? Продавца магазина выгоняют и под угрозой смерти заставляют молчать. Не убили — и то повезло…

***

Шум дождя, как сотни барабанов, звучит в ушах Никлауса. Он предпринимает попытку подняться, хватаясь за письменный стол. Рука, на которую он опирается, соскальзывает из-за чего-то мокрого и теплого. Он не сразу понимает, что это. Второй рукой он усердно цепляет предметы со стола, не в силах увидеть что-то устойчивое или что-либо вообще. Из ушей текут тоненькие струйки крови, очерчивая изгибы его лица. Кровь попадает и на глаза, мешая разыскать мобильный — тот упал где-то рядом с ним. Нащупав матовую поверхность чехла, Майклсон переворачивает телефон и печатает СМС, автоматически разосланное всем, кто входит в группу «семья» — полезная фишка. Он не видит, что пишет, полагается только на память о расположении букв. Ник хватает воздух высохшими губами, как рыба, выброшенная на берег и думает о том, что он совершенно не умеет умирать. И не хочет. Но дыры от ножей сделают свое, ведь так? Им все равно, научился ли Никлаус Майклсон умирать. Он пришел к финишу? Его время ушло, а будущее погибает с каждой каплей алой, бурой, вишневой жидкости, вытекающей из ран. Он не успел попрощаться, да и не научился даже этому. Он никогда ни с кем не прощался, никого не отпускал. И те, кого уже не было на этом свете, тоже не отпускали его. Только сейчас Никлаус чувствует, как умирали они. Его семья, друзья и просто знакомые — все, кому посчастливилось быть гостем на его свадьбе. Извиваясь от нестерпимой боли, Клаус все еще силится встать. Раньше он считал, что счет в его пользу — он был хорошим игроком. Они повернули течение вспять, вода по-прежнему утекает… И он покинут. Один в чужом офисе, на чужом полу. Здесь его только кровь, телефон да проткнутый бумажник в нагрудном кармане. Он хотел слишком многого и часто ненавидел. Ненависть приводит к разочарованию: его удавшаяся месть просто в очередной раз доказала ему его чудовищную суть, не дав, при этом, ничего взамен. Клаус не успел увидеться с Кэролайн. Он понимает, что вряд ли получит прощение. Оно и не надо. Просто знать, что она в порядке, хорошо. Он чуть не убил ее и попытался сделать это снова, потому что он — это он. Такой. Кэролайн не похожа на Дженну. Майклсон понял, что все, кто похож на нее, ненавистны ему. С ними он вспоминал рыжеволосого ангела, а она — пройденный этап. Она — память, светлая и чистая, но память. Он точно знает, что искать ей замену нельзя. Кэролайн сумасбродная, наивная и болтливая. Дженна собранная, веселая и задумчивая. Она любила читать, и Клаус хотел подарить ей библиотеку. Кэролайн он бы ничего не стал дарить — не приняла бы. Он мог бы просто любить ее… Жаль, что так поздно это понял…

***

Хейли не любит игру в прятки. Ненавидит со времен детского дома, потому что приходилось прятаться от старших. Как и всех новеньких, ее недолюбливали, издевались. Она была слишком маленькой, чтобы дать отпор. Маленькой, забитой, несчастной. Потом появился милый мальчик, подавший ей руку и прогнавший обидчиков. Ее били, не зная меры, а она была слишком маленькой. Мальчик, подавший ей свою мягкую, не изуродованную уличной жизнью руку, вселил надежду. Все проходили мимо, обходили чумазую, вечно побитую девочку в старой одежде стороной. Дети обзывались и не хотели с ней общаться. А этот парень со смешными кудряшками (он их обстриг в шестнадцать, чтобы выглядеть серьезней) первый сказал «привет». Хейли затянула рукопожатие и стояла с открытым ртом, жадно разглядывая черты лица спасителя и добрые серо-зеленые глаза. Она крепко держала его руку, и он не пытался ее отдернуть. Они простояли бы так до вечера: он — с глупой улыбкой до ушей, она — с выпученными глазами и открытым ртом, если бы не прибежала женщина, бесцеремонно оттащила мальчика по имени Ник в сторону, словно она, Хейли, не девочка, а крокодил. Женщина выразилась как-то грубо, это ее задело. «Сынок, не подходи близко к этой, она может тебя заразить!» Чем заразить и почему вполне себе Хейли Маршал «эта»? Она не знала, но на маму нового знакомого Ника долго не сердилась. Ведь это был лучший день в жизни! Когда они ввязались в этот ужас? О, их ослепили корысть и жажда вырваться в первые ряды, а позже прибавилась ненависть. Они многого добились? Да. Но и потеряли немало. Маршал не нравятся прятки. Но ничего лучше ей в голову не приходит. Четверо подготовленных, вооруженных до зубов амбала против безоружной девушки? Никакие навыки не помогут, когда нет ни плана, ни пистолета и некуда отступить. Хейли забирается в люк в подворотне, куда ее загоняют. Ужасно и отвратительно, но это — единственный шанс. Когда раздается металлический звон, и опасность замирает прямо над ней, словно по заказу, приходит сообщение от Клауса. Сверху, кажется, настораживаются… Маршал плохо умеет играть в прятки и редко ставит телефон на беззвучный режим…

***

Стефан приезжает в Мистик-Фоллс ранним утром и останавливается в пустующем поместье Сальваторе. Прохаживается по комнатам, узнавая все новые и новые подробности из жизни брата. Например, что он полюбил классическую литературу и что носит только черное (вечный траур, дань тем, кого потерял?), еще узнал, что он много пьет и уже принялся за уничтожение эксклюзивного алкоголя; пьет, видимо, не один — на кухонном столе брошена бутылка и два стакана. Еще Деймон по-прежнему неряшлив и таскает почти всю работу на дом; у него бывают девушки, или девушка — несколько раз Стефан натыкается на женскую одежду, да и порядок кто-то не так давно наводил, не братец же… В ванной он обнаруживает шампунь с ванилью и две зубные щетки крест-накрест — уже претензия на серьезные отношения. Сальваторе усмехается каким-то своим мыслям и возвращается в спальню Деймона. Письменный стол в ней завален какими-то документами, остатками еды и канцелярией, один только край свободен. На нем ютится офисный, неуместный в старом доме, стакан под разбросанную канцелярию и потертые фотографии, подсунутые под него. Он берет их в руки и, с любопытством разглядывая, подходит к граммофону, машинально включает. В комнату врывается голос Ингви Мальмстина. Выбор в стиле Деймона — динамично, крикливо и, тем не менее, музыкально. Упав на подушку, Стефан рассматривает фото внимательнее. На первом Деймон и Эл, который собака, дерутся за палку на заднем дворе; на втором Деймон и он, Стефан, стоят на причале и о чем-то разговаривают — хорошая фотография, не постановочная; еще есть их общая фотка с Клаусом в каком-то задрипанном баре, очень старая. Сальваторе садится и раскладывает снимки на покрывале. Пробегает по ним глазами и надолго застревает на самом свежем фото — Дей лежит в разноцветном гамаке, заложив одну руку за голову, второй он обнимает солнечно улыбающуюся блондинку — Кэролайн. Стефан вздыхает, припоминая себе, что практически убил ее. Ему представляется, что было бы, доберись он до нее на самом деле и вздыхает еще тяжелее, а затем одергивает себя от мрачных мыслей. Это в прошлом, в недалеком, но прошлом. Единственное, что оказывается способным отвлечь мужчину от несчастной Кэролайн Форбс — другой снимок, мятый, с белыми трещинками и обгорелым краем. Знатно над ним Дей поиздевался, видно, избавиться хотел, да не смог… Это предсвадебное фото, сделанное на выходных в милом отеле на побережье. На нем, кажется, все самые родные люди. По центру Клаус и Дженна, растерянные и напуганные — их окружили и прижали со всех сторон для фотографа неожиданно, застали врасплох; справа от них Ребекка, а он стоит за ее спиной, и оба держат руки на бегемотьем животе, загораживают кусок жениха. Слева удивительно мягко улыбающийся Элайджа с бокалом шампанского, а рядом возмущенная и изрядно пьяная Хейли, испортившая все тем, что во время «фотосессии» ссорилась с Элайджей из-за того, что тот попросил бармена не наливать ей ни под каким предлогом. Дальше счастливая Эстер в обнимку с всегда сдержанным Майклом, а рядом пристроился Кол с тарелочкой торта — он, помнится, не желал расставаться с ней так же сильно, как Маршал с алкоголем. Рядом со Стефаном и Ребеккой кривляка Деймон в растянутом галстуке и весь измазанный помадой — типичный беспечный Дей тех времен… Стефан и не знал, что брат хранит его. Он вообще очень многого о нем не знает. Например, что он стал сентиментальным и сильно это скрывает (иначе не стал бы так небрежно обращаться с фотографиями). Сальваторе чувствует, что глаза начинают слезиться, трясет головой, сбрасывая с себя наваждение, и быстро собирает снимки, чтобы засунуть их обратно под стаканчик и забыть обо всем. Он почти сбегает из комнаты брата и уходит к себе. На идеально застеленной кровати стоит все еще не разобранный чемодан — желания заниматься этим не было и нет. Мужчина несколько минут просто стоит, греясь в рассветных лучах и ни о чем не думая. На столе вибрирует телефон, и он выходит из оцепенения. «Ьеригись! Я в…» — сообщение от Клауса. Стефан несколько раз перечитывает его и подходит к окну сбоку, выглядывает, отодвинув край огромной тяжелой шторы. С третьего этажа наблюдать за происходящим легче. Внизу стоит всего одна незнакомая машина, любой другой не обратил бы на старенький форд внимания, но не он. Номера методично заляпали грязью; понять, что это за ним, не составляет труда. Сальваторе заряжает пистолет, прикидывая, сколько их может быть. Где-то два-три — большая компания привлекла бы внимание соседей. В последний раз окинув взглядом улицу, он не замечает ничего странного… Кроме… Стефан падает на пол, ползком передвигается к двери. Какого черта происходит, если за ним посылают снайпера?! Он один. Под прицелом далеко не уйдет… И Деймона нет…

Когда море поднялось, Захваченную нами землю Просто смыло. Хотя все мы пытались Повернуть прилив обратно, Все было тщетно. © Within Temptation, «Forsaken»