Bittersweet

Люди умеют менять воспоминания, понемногу добавляют лжи, чтобы не видеть истину…©

Если не бояться смерти, чего же тогда бояться? ©

— Что с ними делать? — голос, смешанный с темнотой и неестественным желто-зеленым светом. Я вдыхаю и, кажется, не выдыхаю. Я не знаю, где я. Надеюсь, умер. — Я вас ненавижу! Мне пришлось ехать сюда на машине. Знаете, сколько стоит нынче бензин? — сетовал Деймон, параллельно с этим заказывая еду в номер, — Да, и бифштекс с яйцом. Нет, мяса побольше, салата поменьше… А все из-за того, что кто-то боится летать! — он носом указал на Кэролайн. Та, с ногами забравшись в кресло, отложила книгу в сторону. Читать у нее не хватало усидчивости, поэтому она даже обрадовалась ворчанию Сальваторе. — Я в этом не виновата, мы бы могли поехать на своей, если бы кое-кто не утопил ее, — вот уже полчаса они то и делали, что переводили стрелки. — Работайте кулаком, — просит мед брат (или, может, студент). Я выполняю просьбу, выглядывая в окно. Кого только жду? — Авто было неисправно, иначе бы Кэт справилась с управлением, ведь так? — Бонни была не уверена, а Катерина ее вопрос проигнорировала или же просто не заметила. — Неважно. Главное, что она жива. — Это да. Эй, Кити-Кэт, я одного не пойму: как тебя на это болото занесло? — криво усмехнулся Деймон, — Кэтрин? — Ничего. Надо было, вот и занесло… — неразборчиво ответила девушка, сидевшая на подоконнике. — Твое какое дело, Сальваторе? Больше они к этому вопросу не возвращались. На смену этому вопросу пришли другие: соберутся ли они, наконец, выдвинуться в Мистик-Фоллс? Почему бы Кэролайн не посетить психотерапевта с этой ее фобией? И когда, наконец, принесут ужин? — Я не хочу умирать! — рычу я, срывая вентиль с газового баллона, — Стеф, скорее, бежим! — Хейли! Сумасшедшая! — Клаус, тебе на E-mail пришло приглашение на свадьбу, — сообщила Кэролайн, после того как уселась за письменный стол мужа. — Не лазь в моем компьютере, — спокойно попросил он, растрепанный и уставший. — Я не лажу, оно включено было, — обиделась девушка. Майклсон растерянно оглядел кабинет — сказать было нечего. Он и в компьютере попросил не лазить только потому, что не знал, что еще сказать, а сидеть в тишине было странно. — Почему ты мне не говорил об этой свадьбе? Приглашение уже второй раз присылают. Мы поедем? — Форбс давно надоело просиживание прекрасных летних дней впустую. Не работать, так хотя бы хорошо отдыхать. — Я не хожу на свадьбы, Кэр, — он не любил об этом говорить. Изобразив, что документы, разложенные перед ним на журнальном столике, неожиданно приобрели великую значимость, Клаус углубился в чтение. — Почему? — он ждал этого вопроса, но отвечать не собирался. «Ты трус, Никлаус, подлый трус!» — в его больной голове разорялась Дженна Соммерс. Когда она умерла, его внутренний голос вдруг стал женским и не чьим-то там — ее. Прошло семь лет, а этот голос не был забыт. И странно: Кэролайн Форбс раздражала его и была ему ненавистна за то, что своей непохожестью на Дженну ассоциировалась именно с ней. Или он испытывал нечто более высокое, чем презрение к глупой девчонке? — Потому что, — он встал, и она вдруг тоже вскочила, на мгновение чего-то испугавшись. Этот поцелуй был долгим, и он целовал ее именно так, как целует муж жену. Клаус точно не знал разницу во всех этих поцелуях, но верил, что все именно так. А еще он питал иллюзии. Иллюзии говорили, что он искусный лжец, а вот голос все той же Соммерс утверждал об искренности его поступков. — Софи Деверо звонила. Сказала, что эта их Дженна садилась на самолет с двумя мужчинами и женщиной в деловых костюмах. Возможно, под давлением, — слишком официально произношу я, прежде чем сбросить. Не знаю, нужна ли эта информация сестре, но Форбс здесь нет, значит, никому и дела нет до чужих проблем. Рейс был фактически сюда. Нет, конечно, не прямо в Мистик-Фоллс… Но лучше всего направить Деверо к нам. — Привет, дорогуша, — нехотя бросил Кол, слишком нетрезвый, чтобы завязывать разговор. — А мы тут веселимся! — он плюхнулся на стул напротив изумленной девушки, которая поздней ночью ужинала в одиночестве в приглушенном свете кухни. — Ты кто такой вообще? — она выронила вилку, которой доедала жареную картошку из сковородки — даже в тарелку насыпать не удосужилась. — Кол Майклсон. Можно просто Кол, — парень с кряхтением поднял вилку, предварительно ударившись о стол, — Зеленые крокодилы… — ненавязчиво ругнулся он. Из совсем темного коридора, виновато семеня и робко улыбаясь, вышла Бонни. — Кэр, мы думали тебя нет, — смутилась Беннет и потянула вниз футболку. Будто бы Кэролайн никогда не видела подругу в трусах. — Ну, как же! Я родилась, а значит, я в любом случае есть. Меня может быть или не быть, только если я родилась или, наоборот, не родилась. А тут без вариантов — это мой дом тоже… — Ты случайно не успела попробовать траву, которую принес Кол? — Плохой день, блонди? — поинтересовался Майклсон из-под стола. Если она родилась и вернулась домой, а он не давал ей никакую траву, значит, ее постигла неудача в личной жизни и необоснованное раздражение тому подтверждение…

***

Звон в ушах идет на спад, и Катерина открывает глаза. Перед ней все та же стойка, безвкусные полосатые обои, прилавок и дверь в служебное помещение. Вывод напрашивается один: она все еще жива. Но как так? Предохранитель, затвор, щелчок — бам! — она коротко воскликнула или разок всхлипнула и умерла. Проведя языком по потресканным губам, Петрова слизывает что-то теплое и соленое, оставляющее металлический привкус на языке, и тут же сплевывает в сторону — думать о том, что это, ей решительно не хочется. Катерина стоит, сгорбившись, не может расслабить мышцы. Хочет обернуться, но боится увидеть там, за спиной саму себя, понять, что она — не человек, а душа, отделившаяся от мертвого тела. От этой мысли волосы встают дыбом, она это чувствует и надеется, что такие острые ощущения доступны только живым. Окончательно придя в себя (или к чему можно придти в данном случае?), она аккуратно поворачивается, делая маленькие шажки по скользкому полу. Холодный, непроницаемый взор, тонкая полоска губ, пистолет в не дрогнувшей руке, элегантный кремовый костюм — Элайджа последний, кого Катерина ожидает увидеть. — Так что ты там говорила? «Уж лучше бы меня убил Элайджа, чем я жила, зная все о вас», — высокопарным тоном повторяет Майклсон, глядя в глаза будущей жены. Ее зрачки расширены от ужаса, а он слишком зол, чтобы думать о ней. На него это совсем непохоже… Или он просто отказывается признавать, что именно на него похоже… — Эл… — хрипит девушка, в ту же секунду испытавшая и радость, и страх, и отвращение. Только что Элайджа застрелил человека — практически на ее глазах! — и тут же, не переступая трупа, решает выяснить отношения. — Ты такого обо мне мнения? «Помилование — чудо», — он не знает, зачем пугает ее еще больше. Не знает, почему вообще хочет говорить об этом. Но сейчас он ненавидит весь мир. — Майклсон? — удивляется второй, выживший… наемник? Зайдя, Элайджа, видимо, просто вырубил его. — Я не знал… У меня не было выбора! Я пытался его остановить, честно! — парень пытается оправдаться, отползает к стене; Кэтрин уверена, что жених пожалеет его, как когда-то ее. — Я не прощаю дилетантов и идиотов, подобных тебе, — вместо ожидаемого помилования раздается еще один громкий хлопок. Азиат расползается по полу с пулей в сердце. Пора уходить. Впрочем, Майклсон отлично знает, как долго можно ожидать приезда полиции в этом городе, пусть и на самый срочный вызов. — Какого я должна быть о тебе мнения, если ты только что доказал: то, что я до сих пор дышу — настоящее чудо! — с надрывом бросает Катерина и отходит на шаг от тела. Майклсон смотрит на растрепанную девушку, улавливает презрение в ее глазах и, наконец, решает, что пора уходить. Он успокоится и все обдумает, но это будет завтра. Завтра он даже начнет корить себя за излишнюю жестокость. Не к ним — эти уроды заслужили смерть, — а к его Катерине. Бедная, бедная девочка, он так ее напугал. — Нам пора уходить, — сохраняя холодность и металл в голосе, Элайджа тянет девушку на себя, заставляя ту переступить через мертвое тело. — И сколько ты тут стоял? Раз все слышал? — Достаточно, — сдержанно реагирует Майклсон, выглядывая в окно. Одну руку он сжимает на сгибе локтя невесты, другой прячет оружие за пояс. — Ненавижу тебя! — цедит девушка и, в порыве ярости, плюет ему в лицо. Когда Майклсон замирает и прикрывает воспаленные от недосыпания глаза, а все мышцы лица напрягаются, Катерина решает, что он точно ее ударит. Вроде никогда не бил, а сейчас ударит. Когда он поднимает руку, в которой до этого был пистолет, Петрова жмурится. И даже когда он аккуратно стирает кровь с ее лица, она инстинктивно сжимается. Белый платок он прячет за пазуху, покрепче перехватывает руку будущей жены (хотя, какой там, она его ненавидит!) и выскакивает из магазина через задний ход. Камер видеонаблюдения в этом захолустьи не имеется, поэтому он просто протаскивает девушку к машине. — Уж лучше бы ты меня ударил, — признается Катерина, когда он, как законопослушный гражданин, останавливается на светофоре. — Я могу, к сожалению, — грустно усмехается Элайджа, от былого благородства не остается и следа. Словно всю жизнь он жил под наркотиками, те притупляли чувства, боль и создавали галлюцинации, в которые он безоговорочно верил.

***

— Уже утро? — потянувшись на кровати, Кэролайн прикрывает глаза рукой. — Хэй… — то ли здоровается, то ли оповещает, что она все еще жива, Ребекка. Она улыбается вымученно и все порывается куда-то идти, но каждую секунду останавливает себя. — Привет. Прошло всего два часа, спи, — убаюкивающим тоном проговаривает Кол, отбрасывая телефон в сторону. Тот, на его счастье, глухо приземляется на диван. — Но я не хочу, — капризничает Форбс и усаживается на постели. — Я хорошо себя чувствую, — заверяет она, краем глаза поглядывая на посиневшие участки кожи после переливания. Впервые за долгое время она чувствует себя спокойно и даже весело, ее берет гордость за благородный поступок. В то же время, она смущается из-за своих мыслей. Не стоит превозносить себя за одно хорошее дело, некоторым даже простого «спасибо» не говорят. — Принести поесть? Я, кстати, шоколад купил, — Майклсон трясет двумя плитками молочного шоколада. Ребекка качает головой: дважды повторила ему, что Кэролайн нужен черный, а этот засранец все сделал по-своему. — А где купил? В магазине напротив? — обеспокоенно спрашивает Форбс, хмуря бровки. Когда она так делает, ее лицо становится еще более милым и детским. — Да… — Лучше выбрось, они у них просроченные. Переклеивают этикетки, мне Деймон сказал. Их закрытия уже полгода добиваются! — Кэролайн неловким жестом выхватывает шоколадки из рук Кола и вышвыривает в окно, вызывая смех у своих посетителей. Она совсем не понимает, что смешного, ведь она не сделала ничего такого. Или ей так только кажется? — Я смотрю, к тебе уже совсем вернулась память, — Кэролайн пожимает плечами. — Не совсем. Но когда я вижу какие-то предметы или что-то еще, начинаю вспоминать все, что с этим связано. — Да, я слышала о такой методике; если хочешь, когда тебя выпишут, я помогу тебе с реабилитацией, — Ребекка мило улыбается и вообще всячески пытается быть милой и доброй — Кэролайн улавливает в ее поведении чувство вины и сама смущается, покраснев. Чтобы преодолеть неловкость, быстро бросает: «Я подумаю». — Эм, Ник еще под наркозом, да и под наркотиками, но… не хочешь его увидеть? — осторожно предлагает Кол. Кэролайн сразу же представляет себе Клауса, лежащего там, и представляет, как будет смотреть на его бледное, почти белое (или, может, серое) тело, увешанное трубками. Она ведь и сама лежала в реанимации совсем недавно. В голове возникает картинка: Никлаус ходит за стеклом, выдумывая новые истории их совместной жизни, все более лживые и искусственные, а сам прокручивает в голове план ее убийства и корит себя за то, что не сориентировался сразу. Еще мимо мимо пробегает мысль, что она сама бы убила его. Сейчас. Отключила бы аппараты, или просто задушила подушкой, или влила недопустимое количество морфина… От самой себя ей противно. Именно из-за мыслей об убийстве, зарождавшихся с каждым днем в ее голове, она и пошла на переливание. Лучше спасти, чем согрешить. Она не такая. И будет жалеть всю жизнь, если от ее руки погибнет человек. — Нет. То, что я дала ему свою кровь, не значит, что я простила его, — отрезает девушка, отворачиваясь к стене. Сальваторе качает головой, мол, «я так и думала»; Кол берет ее за руку. Вместе они покидают палату, предварительно сказав «поправляйся». От чего ей поправляться, Форбс категорически не понимает, пока ее беспокоит лишь легкое головокружение. — Когда она уснет, перенесите в машину. И усильте охрану возле и в палате Клауса, — распоряжается младший Майклсон за дверью. Мобильный вновь трезвонит, Кола передергивает. Номер не определяется, засекречен. «Этого еще не хватало!» — вздыхает он про себя, все же поднимая трубку.