Bittersweet

— Черт, Соммерс! — восклицает Деймон и отползает к стене — от греха подальше, — Ты, ты умерла, — уже шепотом добавляет он и, кажется, хочет перекреститься. — Я тебя помню. Боже, ты был шафером на… моей свадьбе. У меня была свадьба! — Дженна изумляется не меньше Деймона — воспоминания окатывают ее из ведра ледяным потоком. Ей часто снился сон про собственную свадьбу, где началась перестрелка, всех убили, но она никогда не хотела думать, что это правда. Не хотела помнить. — Как ты выжила? — Сальваторе проглатывает ком и недоверчиво косится на фантом Дженны. Не верится, что она настоящая, что ее можно потрогать и ощутить теплоту человеческой кожи. С мертвецами так не бывает. Но и как бывает, тоже не очень понятно. Все события смешались, и он задается лишь одним вопросом: почему ничто не может быть простым? Когда он был с Кэролайн, все было очень просто: он любил ее, а она его, остальное — неважно. Сейчас все настолько запутано, что его бедная голова жаждет разорваться на части. Дженна Соммерс сидит перед ним, а он видит, как успокаивает друга, потерявшего возлюбленную семь лет назад. Чушь, она не может быть жива! — Я… Меня спас человек по имени Марсель Жерард, — произносит девушка, осматривая помещение, в котором их заперли. Смахивает на подвал. Сыро, прохладно и пахнет землей. Людей, которые забрали ее, она не узнала, хотя женщина по имени Франческа утверждала, что они знакомы. Увидев Деймона Сальваторе, Дженна надеялась, что он знает больше нее и поможет разобраться во всем. Деймон бледнеет, искажаясь осознанием чего-то ужасного, кривится, как от лимона. Поразительная перемена. Он закрывает лицо руками и тяжело истерично хохочет. Дженна, заглядывающая в его лицо с интересом, спешит отвернуться — отчего-то трудно смотреть в его лицо, в глаза, полные отчаянья, или… раскаяния? — Боже, прости меня! — шепчет он, собираясь с мыслями. Еще шесть лет назад, когда у его друзей были нешуточные сомнения, он сказал: «Жерард работает на них, он — правая рука Корреа. Он и есть заказчик». Почему-то все очень быстро поверили, а Деймон был уверен, что документы — достаточно весомая улика. Марсель Жерард убит. Дженна Соммерс жива. Похоже, благодаря нему. Может, его охватило чувство вины, не выдержал сотворенного ужаса? Или он изначально был на их стороне? Деймону не хочется думать, что Никлаус убил невиновного. Равно как не хочется вспоминать, что сам же указал не него. — Так. Так, ладно. Надо выбираться отсюда, — мужчина собирается с духом и решает, что пока не вытащит себя и Дженну их этого подвала, отвлекаться на самобичевание не будет. Как выбираться и куда бежать, он решительно не понимает, но уверяет себя, что решение, как обычно, придет по «ходу дела». Прислонившись к двери лбом и половиной тела, он пару минут шарит по замку, после чего радостно кричит что-то вроде: «Аха! Идиоты! Да, да! Замок простой! Я, я открою его!». Он словно в момент сходит с ума, хаотичными движениями пытается что-то сделать с замком, дерет его ногтями, загоняя под них ржавчину. Дженна наблюдает за ним, но долго не выдерживает жалкого зрелища. С трудом подползает к мужчине и дергает за край джинсовки. — Деймон, — мягко зовет Соммерс, — Деймон! — гаркает девушка резко и оттягивает его назад, тем самым заставляя усесться на пол. — Успокойся, не психуй, не нервничай. Так ничего не получится. — охрипший голос проникает в самые глубины сознания, растекаясь вибрацией по телу. Сальваторе даже удивляется. Дженна встряхивает мужчину за плечи, до белизны сжимая губы. Она ведь тоже не ожидала от себя стойкости. Он тяжело дышит и кивает, кивает, повторяя: «да, да, да, все в порядке». Дженна гладит его по рукам, и, когда он обнимает себя за плечи, их пальцы встречаются. «Теплые и мягкие, — думает Деймон, и сразу как-то становится спокойней, — Значит, живая». — Марсель мертв. Его убил Клаус, ну, и я… мы все. Мы хотели отомстить. И денег. И славы. Господи, как много мы хотели! Как же я хочу, чтобы все это кончилось… совсем. Я больше не могу так жить, понимаешь? — он то кричит, то шепчет, то надрывается, то говорит легко. Дженна обнимает его за голову, обвивает руками и прячет на своей груди. Будто она его ангел-спаситель. И это неправильно, наверно. — Успокойся, все хорошо. Слышишь? Все закончится, я тебе обещаю. — Сальваторе неопределенно кивает, одурманенный теплом бывшего мертвеца и древесным ароматом ее духов. Что-то странное, сложное: может, мандарин и дубовый мох с легкими нотками мускуса… Или что-то другое — Деймон на самом-то деле ничего не смыслит в запахах. — Есть шпилька? Они, очевидно, не рассчитывали на мое пробуждение… Я открою дверь, и мы сбежим, — он усмехается, крайне неохотно отстраняется от Дженны. — Есть, — девушка вытаскивает заколку, выпуская прядь медовых волос, и протягивает ее Сальваторе. Почему-то не рискует сказать, что не сможет уйти «на своих двух».

***

Топ-топ, топ-топ, разворот. Топ-топ, топ-топ, разворот… Комната такая маленькая, что, расхаживая по ней, я постоянно задеваю кресла, стол и стулья, а один раз едва не падаю, споткнувшись о ногу Кола. Я краснею и пытаюсь быть осторожней, но, задумавшись, вновь обо что-нибудь ударяюсь. Я в очередной раз разворачиваюсь, складываю ладони вместе и прикладываю их к губам — когда же кончатся эти мучения? Продолжаю шагами мерить помещение. Топ-топ… — Кэролайн! — раздраженно гаркает Элайджа. Я вздрагиваю и замираю, широко распахнув глаза. — Вы не могли бы перестать мельтешить, — сдержанней, вежливей, но с видом серийного убийцы цедит Майклсон. Я киваю, навзничь приземляясь в кресло. Ладно. Хорошо. Раз я так мешаю… — У кого-то нервишки шалят, — ехидно подмечает Кэтрин, до этого не проронившая ни слова, — Не позволяй ему с тобой так разговаривать, — наставительно говорит девушка, обращаясь уже ко мне. Но я, слишком сосредоточенная на своих мыслях, не понимаю, как и даже кто со мной разговаривает не в том тоне. — Прекрати, Катерина. Мы все на взводе, — не глядя на Кэтрин, отвечает Элайджа. В его спокойном тоне я слышу львиный рык — ежусь. Что между ними произошло? Я, видно, единственная только теперь уловила накаливающееся напряжение. Кол и Бонни молчат, расположившись на диване между Петровой и Майклсоном старшим. Бонни держит спину неестественно прямо, теребит в руках мобильный телефон. От Кола и вовсе никаких признаков жизни — разве что, редкие вздохи и цоканье. Не нравится сидеть между этой парочкой? — Передайте мистеру Майклсону, что если он хочет мне приказывать, прекращать мне или нет, что делать, а что нет, то ему придется взять меня в рабство, — Петрова гордо вскидывает голову и показательно отворачивается к окну, укутываясь в красный плед, спавший с плеч. В квартире, в которой мы, так сказать, скрываемся, действительно прохладно. Я долго упиралась, не желала ехать сюда, но Кол схитрил: дождался, пока я засну и перевез против моей воли. Сначала я возмущалась и кричала, что копов на них нет, а потом поддалась на убеждения и осталась. Может, мне и впрямь угрожает серьезная опасность, такая же, как этой неадекватной семейке. И вот, теперь сижу. Сижу и понятия не имею, как там Деймон, Дженна, Софи, да и Клаус, в конце концов. Мне сказали, что никому звонить ни в коем случае нельзя. Да только, что может случиться, чего уже не приключилось? Софи не имеет к Майклсонам никакого фактического отношения, поэтому, очевидно, охоту на нее не ведут… Сейчас она занята поисками братьев Сальваторе и Дженны… Так может, всего один коротенький звонок Деверо ничего не решит? Зато успокоит мои расшатанные нервы. — Кэтрин передает, что ты должен взять ее в рабство, чтобы приказывать, — запоздало информирует Бонни Элайджу, криво улыбаясь. Ей совсем не доставляет удовольствие игра в почтальона, но от нечего делать она изображает, что восприняла просьбу «передать мистеру Майклсону» всерьез. — Что за ребячество, милая? — мужчина устало вздыхает и трет переносицу. — Если бы не его секреты, мы были бы в безопасности. Бонни, передай, пожалуйста. — Она говорит… — Я слышал, — отрезает Элайджа, — Катерина, если бы не мои секреты, мы были бы в могиле. Но если ты желаешь обвинять меня — пожалуйста… И на что ты намекаешь, говоря о рабстве? Я не даю тебе свободу слова? Запрещаю что-то? — Элайджа плюет на манеры и выходит на открытый диалог, будто в миг забыл о присутствии посторонних. Кэтрин ерзает в кресле и откашливается — быстро перебарывает смущение злостью. — Нет, что ты, просто ты прячешься за своей интеллигентностью, дороговизной и элегантностью — никто и не подумает, какое ты… — она не договаривает, но всем и без того ясно, что следующим словом будет либо «дерьмо» — так сказала бы прежняя Кэт, — либо «чудовище» — литературное слово, замещающее все самые неприятные, матерные эпитеты. — Что дальше? — подождав с полминуты, спрашивает Элайджа, все-таки оторвав взгляд от стены. — Я разведусь с тобой! — Кэтрин бьет кулаком по подлокотнику; Майклсон коротко усмехается и качает головой. Я слежу за ними, не отрывая взгляд. Так легче. Чтобы не думать о худшем, можно просто наблюдать за неприятным. — Мы не женаты, — справедливо замечает Элайджа. Нет, это невозможно! Я вскакиваю с места. Мое движение, наверное, оказывается слишком резким. Публика в гостиной дергается и вновь расслабляется. Я обхожу кресла, направляясь в сторону узкого коридорчика. Здесь все небольшое: маленькие комнатки, низкие потолки и компактная мебель… Меня немного беспокоит, как мы будем размещаться, если придется заночевать здесь. Ребекка уже спит за кухонным столом — я замечаю ее сквозь дверной проем. Черт, я совсем забыла о том, что она тоже здесь. Какой-то уж слишком поникшей и неприметной она стала на нервной почве. — Вы куда? — тут же спохватывается Элайджа, почему-то величавший меня исключительно «мисс Форбс» и на «вы». Я оборачиваюсь, невинно пожимаю плечами: — В уборную. — Майклсон кивает, будто дает одобрение. Катерина на это закатывает глаза. А Кол и Бонни безразлично переглядываются. Забежав в туалет, я открываю все краны на полную мощность и вынимаю из заднего кармана джинсов телефон. Я должна позвонить Софи. Если их не интересует судьба их друзей, то мне не все равно. — Софи, как продвигается дело? Есть что-нибудь? — туалет, совмещенный с ванной (как странно) находится в самом конце небольшой квартирки, так что, слышимость плохая. Я проверяла. Из-за каких-то своих глупостей они запретили мне звонить, но сколько можно изводиться в незнании? — Ты звонишь мне со своего телефона? — зло и, с другой стороны, взволновано спрашивает Деверо. Я отвечаю, что, конечно же, звоню со своего. На тос конце трубки чертыхаются и называют меня дурой, которая ничего не понимает. Я не успеваю возмутиться — от Софи остаются лишь короткие гудки. Прикрыв глаза, я разочаровано сую телефон в задний карман и пристраиваюсь на край ванны. Что здесь происходит? Почему вокруг меня так много загадок? Все это так сложно. Пока я ничего не помнила, было проще. Была я и гора зашифрованных архивов внутри. У меня было время, чтобы спокойно разобраться в себе, а потом меня вдруг резко втянули в окутанную мраком историю… — Что ты делаешь здесь? — Майклсон старший бесцеремонно — кто вообще назвал его интеллигентным? — врывается в ванну и сразу перескакивает на «ты». — Ты с кем-то разговаривала? — требовательно вопрошает он, и эти его скачки начинают меня по-настоящему напрягать. — Ты что, подслушивал за мной? — я скрещиваю руки на груди и так же требовательно гляжу на мужчину. — Присматривал, — поправляет Элайджа, проходя внутрь. — Переформулирую вопрос: с кем и как долго ты разговаривала? — под его напором все труднее лгать. А я вообще не умею лгать! — Я не… — неуверенно бормочу я. — С Софи. Не больше тридцати секунд. Чего в этом такого? Я просто хотела узнать, как продвигается дело! Мы сидим здесь и бездействуем, я не могу так! — Меня не интересуют оправдания, что сделано, то сделано. Телефон, — Майклсон протягивает свою широкую руку, блеснув фамильным перстнем. Я вскидываю брови, отступаю на шаг. Отдать свой телефон, единственное средство связи с внешним миром? Нет уж, увольте. — Иди ты, офигел, что ли? — Он давит на меня, хочется отпрянуть и просто послать его куда подальше. Элайджа — как надвигающаяся туча. Пугающий и в то же время такой привлекательный… Такого, как он, страшно иметь во врагах. Впрочем, я не сомневалась в этой семейке! Они с Клаусом — полные антиподы — отлично сочетаются друг с другом. — Ты и так подвергла нас опасности, связавшись с Деверо. Я рассчитываю только на то, что до тебя еще не добрались. Просто отдай телефон. — Майклсон прикрывает дверь в ванную. Я колеблюсь, но мобильный не достаю, только сую руки в карманы — для надежности. Зря я согласилась с Колом, зря осталась здесь, зря доверилась этой семье. Они психи, полные психи. — Ясно. — Рука Элайджи перемещается за мою спину, ловким движением он вынимает мою руку, в которой я сжимаю телефон. Окольцевав мое запястье, Майклсон давит сильней и сильней, заставляет меня разжать пальцы — телефон беззвучно приземляется в его свободную руку. Я думаю о Никлаусе. О том, что он, как и его брат, умеет манипулировать людьми. О том, что он жестокий, неуравновешенный, импульсивный и местами грубый. О том, что он сложный и с ним сложно. А еще я думаю о том, что совсем не боюсь его. Я боялась Клауса раньше, но ожидание встречи с ним, мысли о нем уверили меня, что страх и злость не такие сильные чувства, как те, что таятся под сердцем. Глубоко. Раньше я не понимала отличия моих чувств к Клаусу от простой ненависти, подкрепленной страхом, но сейчас, когда эта грозовая туча висит надо мной, понимаю, что что-то тут не так… Есть между мной и Никлаусом нечто, о чем мы не договорили. А вот со степенным и приятным на вид Элайджей, похоже, нам беседовать не о чем. — Пожалуйста, не подставляй нас. Не надо, — двумя пальцами взяв меня за подбородок, просит или, скорее, предупреждает мужчина. — Уже ночь, не пора ли поспать? Утро вечера мудренее — так, кажется, говорят, — быстро сменяет тему он и уходит, когда в дверном проеме мелькает голова Ребекки. — Он не в себе, — оправдывается девушка, аккуратно беря меня за руку и вытаскивая из ванны, — Ты прости, у меня чокнутая семейка, — я не протестую — семейка действительно чокнутая, — Элайджа — он не плохой, просто на него столько всего навалилось. Он действует нам во благо, не бойся его. Бойся тех, кто на нас охотится, они — настоящие враги.

***

Ворвавшись в собственный кабинет чуть ли не штурмом, она едва не выбивает дверь. Взгляды сидящих за длинным столом выжидающе устремляются на нее; Франческа обдает их гладкие лица огнем — настолько выразительно ее лицо. Но, в попытке совладать с собой, выравнивается, смягчается натянутой улыбкой и гордо шествует к центральному месту за столом. С прикрытым грациозностью отвращением отбрасывает документы в сторону и наполняет стакан пятьюдесятью граммами «счастья». Чтобы утихомириться — у них не принято открыто выражать свои эмоции, а ей всегда это дается. Тем более, когда ее люди проваливаются со столь блестящим идиотизмом. — Как можно было упустить калеку и алкоголика? — с недоумевающей иронией в голосе спрашивает она, залпом осушая бокал, — Стефан Сальваторе — могу понять, проворный тип, сбежал. Но его брат! С не ходячей на плечах дал деру у вас под носом, прихватив чертовы документы — уму непостижимо! — она наливает еще и даже не морщится, опрокидывая жидкость вовнутрь. — Действительно непостижимо, мадам Корреа, — пожимает плечами громила-охранник и смиренно опускает глаза в стол, — Они просто испарились. — Ладно, свободны, — бросает мужчина, бесшумно вошедший следом за Франческой в почти сорванную с петель дверь. Он спокоен, сдержан и высокомерен. В остальном, полностью похож на свою сестру Франки: высокий, астеничный, с лицом вытянутым, а чертами резкими; узкие сухие губы у брата и сестры особенно сильно схожи, даже двигаются при речи одинаково. — Надо уезжать. Сворачивать бизнес и валить подальше, за океан, — вздохнув, уверенно заявляет он, наблюдая за тем, как сотрудники один за одним покидают кабинет, буквально вытекает из него ровным ручейком — «плечо в плечо», так сказать. — То, что захватил с собой этот шериф, не так уж страшно. С этим они ничего не докажут. — Но они подымут шумиху, и продолжать бизнес станет затруднительно, — аккуратно переубеждает он Франческу, избегая прямых и однозначных фраз. Женщина качает головой, раздумывая над дальнейшими действиями. — Работать давным-давно стало «затруднительно», как ты выразился. Не пора ли нам сворачиваться, Дэйв? — она тоже осторожничает, понимает, что брат может быть куда категоричнее, — Совсем? — Нет. Поздно идти на попятную, Франки, — «Франки» — это для самых близких, — Это семейное дело, хочешь все загубить? — Мне никогда не нравилось то, чем занимаются наши родители, ты знаешь. Но пока они живы — это их бизнес, а то, что я говорю — так, пустая болтовня, — женщина отмахивается и корчится, будто только сейчас почувствовала вкус крепленного коньяка. — Значит, собираемся. Через три дня покинем город. Я прикажу пригнать лайнер в ближайший порт, — достаточно абстрактно излагает план Дэйв и покидает временный кабинет сестры, который ей ужасно не нравится — неуютный, чужой, слишком американский. Она перезванивает в больницу — надо же поинтересоваться здоровьем Никлауса. О, этот парень настоящий любимец судьбы! Сколько раз его пыталась убить самая разношерстная публика, ему все нипочем! Если бы не полиция, ошивавшаяся около здания, где они бросили Клауса истекать кровью, из-за совершенно другого вызова, он бы уж испустил дух. Но нет, смерть в очередной раз обошла его стороной. Может, они бессмертные, эти Майклсоны?