Bittersweet

Кто так часто обманывает тебя, как ты сам? ©

— Да. Да, конечно. Отлично! — слишком громко для шепота, но тихо для подслушивающих за дверью, говорит Элайджа. Кол еще раз прикладывает ухо к двери в надежде узнать что-нибудь, кроме: «да, конечно». — Кол, хватит. Если это важно, Эл сам все расскажет, — в который раз повторяет Ребекка, нарезающая овощи. Бонни бегает между супом и бифштексом. Времени на Кола, как и на подслушивание, у нее нет. Кэролайн чистит картофель и все пытается понять: им семью кормить или полк солдат? Кэтрин же на кухню не допустили — сказали, чревато. Она не обиделась, засела за кофейным столиком и разложила гору каких-то важных бумаг. Хоть память Кэролайн восстановилась не полностью, кулинарные «шедевры» от мисс Пирс всплывали жуткими картинками в подсознании. — Кол, он убьет тебя дверью, — яростно бросив открытую книгу на стол, предупреждает Катерина. Все вокруг мешает и раздражает ее, в особенности младший Майклсон со своими жалобами на плохую слышимость. С тех пор, как они прибыли в Мистик-Фоллс, все дела оказались пущены на самотек. Кэтрин отменила встречу с потенциальными партнерами и откровенно наплевала на две встречи с важными клиентами — теперь все обиженные и обделенные звонят ей на мобильный и в скайпе с жаждой узнать, в чем же дело. Трубку она отключила, а вот по скайпу уже пять минут неохотно объясняется с кинутыми «достопочтенными господами»; натянув фальшивую улыбку на лицо, она извиняется за домашний вид и по-деловому кокетничает. Форбс ловит себя на мысли, что ей просто отвратительно это зрелище. Да, Кэтрин не может послать всех к чертям, как того желают сердце и надорванный голос, но неужели обязательно вести себя так… Пахабно-учтиво? Кэролайн морщится — ей этого лицемерия не понять, и вздыхает — жаль подругу. Комнату разражает неприлично громкий грохот падающего тела. Все оборачиваются на звук: Кол катается по ковру, держась за глаз, а Элайджа изумленно наблюдает за ним, застыв в дверном проеме. — Говорила же, — закатывает глаза Катерина, — Но кто бы меня слушал! — она вновь возвращается к отчетам, быстро охладевая к происходящему. — С Деймоном все в порядке. Он звонил Никлаусу, — произнес Элайджа, подавая брату руку. Последний поднимается на ноги, мыча и разглядывая окровавленную ладонь. Бонни, завидев, что случилось с ее чересчур инфантильным парнем, бросает и суп, и бифштекс, зато в ее руках, будто по волшебству, возникает аптечка. «Она будет хорошей матерью». — довольно думает Форбс. — Матерью… — Лекси, это нечестно, — вопила Кэролайн, убегая от струй воды из шланга, — Ты подкралась сзади! Сад взорвался сотнями ярких красок от заливистого детского хохота, и Кэролайн была счастлива, потому что попадала под светлые лучи этого смеха и впервые за долгое время ей хотелось смеяться вместе с кем-то. Лекси ухватила «маму» за руку, потащила к бассейну и, отпустив ее в последний момент, с разбега нырнула в воду. Форбс притормозила, потрогала воду пальцами ног и прыгнула следом. И так было здорово, так необыкновенно хорошо веселиться с «дочкой», что Кэролайн и не думала о том, что ничего не помнила о ней… — Хэй, привет, — улыбнулся Никлаус, подошедший к краю бассейна, и подал Алексии руку. Она выбралась на сушу и молча плюхнулась на лежак — Клаус пристроился на соседнем. Одновременно они устремили взоры на плавающую по кругу Кэролайн. Она, вроде, даже жмурилась от счастья… — Как она тебе? — спросил Никлаус, указав подбородком в сторону блондинки. — Она… хорошая. Ник неуверенно кивнул. Мрачные тени играли на его лице — веселье ребенка не смогло вылечить и его. — Мне не нравится ее обманывать, — откровенно призналась девочка, закутываясь в полотенце, принесенное Самантой. — Лекси, так надо. Я… Для меня это кончится не очень хорошо, если ты мне не поможешь, — мужчина почувствовал себя странно: он мог лгать кому угодно, но не ей. Племянница была его лучиком света во тьме, в которой он бродил уже который год. Если он загремит за решетку, вряд ли подаст ей хороший пример. Лучше лгать. Все лгут и с этим ничего нельзя поделать. — Ради семьи? — спросила Алексия, поднимаясь навстречу Форбс. — Что? — не понял Клаус, но подумав, грустно улыбнулся, — Ради семьи. — Ради семьи? — они словно играли в странную игру «Повтори», и все, как один, повторяли эту фразу. Клаус сжал ручку лежака. Кэролайн с непониманием поглядывала на мужа и ребенка. — Нужно ли делать все ради семьи, Кэролайн? — философски поинтересовался Клаус, приобняв девушку за талию. Рука тут же намокла, но соприкосновение кожи с кожей можно было назвать приятным (если не будоражащим). — Наверное, — она задумалась. У нее была семья — стояла перед ней, — но она совершенно не знала, сделала ли бы она, лично она, все ради них? Должно быть, да. — Вот и я говорю, что да. Алексии пока сложно это понять, — Ник потянулся к ее губам за поцелуем — и он никогда не признается себе, почему поддался этой мимолетной прихоти. Холодные губы Кэролайн обожгли кожу и словно сказали: «Я знаю, что ты врешь». Ник отстранился, вглядываясь в лицо девушки. У нее были глаза невинной жертвы и улыбка наивного дитя… В груди кольнуло. Что с ним? Влюбился в девушку за ее инфантильность? Нереализованные отцовские инстинкты проснулись? На кухне по-прежнему шумят и ругаются, Кэролайн предпочитает не принимать участия в бедламе — сидит на табурете, уткнувшись носом в миску с картошкой. Деймон звонил Клаусу — значит, оба живы и здоровы. Форбс начинает понимать, что путаница в ее голове только увеличивается и не желает складываться во вразумительную картинку. В дискуссии, развернувшейся вокруг нее, Элайджа обмолвился о выписке Никлауса, но куда тот отправился, не сказал. — Он сказал: «Я лучше подохну дома из-за разрыва швов, чем буду валяться на больничной койке, гадая, какой изощренный способ моей „внезапной“ кончины придумает Корреа!» — цитирует Элайджа, и у него получается очень похоже на Клауса. Кэролайн усмехается: с ней Ник никогда так не разговаривал, но она уверена, что именно так он и сказал. Дверной замок щелкает; спор прерывается. Кэролайн поднимает изумленный взгляд — что заставило их заткнуться? — и уже открывает рот для вопроса, как Кэтрин резко шикает на нее, оттягивая подальше от двери. «Не хотят оказаться в зоне поражения», — понимает Кэр, послушно передвигаясь к стене. В следующую минуту Элайджа проделывает странный маневр: на цыпочках передвигается к двери и замирает, спрятав одну руку за спину. Форбс внимательно наблюдала за его действиями, но так и не понимает, в какой именно момент он выбрасывает руку вперед и с металлическим щелчком приставляет черный блестящий предмет к голове вошедшего… вошедшей. Софи Деверо ничуть не удивляется, словно ей каждый день приставляю дуло к виску, да еще и свои. Майклсон облегченно или, как кажется Кэролайн, разочаровано опускает оружие: — Предупреждать надо. Я мог выстрелить, — невозмутимо говорит он и машет «отбой» в сторону застывшей «семейки». — Не мог. Такие, как ты, не стреляют во всех подряд, — серьезно подмечает Софи, усаживаясь в кресло. Все следуют ее примеру. Замерев, компания уставляется на гостью, пожирает ее жадными взглядами. — Узнала? — не тратясь на излишние расспросы, которых так жаждали присутствующие, Элайджа спрашивает исключительно по существу. — Завтра, в порту Вирджинии… Ну, знаешь, с запада от Вашингтона? — победоносно улыбаясь, говорит Софи. Кэролайн таращится на нее с открытым от нетерпения ртом, но решительно ничего не понимает. Как и любой в комнате, кроме старшего Майклсона и самой Деверо. — Эй, а вы нас «просветить» не хотите? — нетерпеливый Кол, как всегда, сдается первым. — Что ж, кажется, пришло время рассказать все с самого начала, — Софи перекидывает ногу на ногу и выдыхает, оглядывая заинтересованную публику. «Давно пора!» — про себя кивает Кэролайн и готовится впитывать информацию. — У Корреа семейный бизнес. Семья у них большая, — дай Бог каждому! — еще и дружная, — насмешливо начинает свой рассказ Деверо. Элайджа — подмечает Форбс — слегка дергается в попытке подавить гримасу презрения. — По официальным бумагам все, разумеется, гладко: изготовление и переправка «товара» от нас в Европу. «Товар» — это алкогольная и табачная продукция… — Да-да, — перебивает Катерина, — Я еще думала, что какая-то из крупных фирм Нового Орлеана занимается этим нелегально… Да только молодая была — дура та еще! — решила, раз у Корреа алкоголь и так официально по документам проходит, то поставками «Mikaelsonʼs» занимается! — и тут же осекается, в мыслях всплывает неловкая картина знакомства с возлюбленным. Катерина поджимает губы и про себя обещает не думать про это и даже не смотреть на Элайджу. — Я продолжу, если позволите. Бизнес, может, и прибыльный, но старшему поколению Корреа все казалось мало; да и конкуренты потихоньку подвигали их с рынка. Тогда предприимчивое семейство открыло сеть казино, которая все еще процветает. Так и они ввязались в шаткий и опасный, так сказать, «грязный» бизнес. Странно, что даже понимая всю опасность дела, Корреа не отступились, а пошли еще дальше. А чем дальше, тем… — Тяжелее? — в этот раз перебивает Кэролайн. Она вжалась в кресло, напряженно слушая и внимая каждое слово Софи. «Сейчас, вот сейчас все прояснится!». Встретив на себе снисходительные взгляды Элайджи и Софи, она краснеет и еще сильнее зарывается в подушки: «Что я уже не так сказала?» — Ну, я бы выбрал: чем дальше, тем безнравственнее, — с секунду подумав, поправляет Майклсон и жестом передает слово рассказчице. — Они открыли новый бизнес и не просто нелегальный, а уголовно наказуемый. Были бы доказательства, а там пожизненное… Ну да ладно, давайте расскажу, как они «погорели» на своем промысле, — усмехается девушка. «Лучше бы ты уже сказала, что за промысел!» — озлобленно шипит Форбс, правда, в собственной голове. — «Эти театральные эффекты и томление зрителей ни к чему!» — Скажите, как похитить человека и не поднять следом за исчезновением клубы пыли? — Проще пареной репы: похитить того, кого никто не будет искать, — особо не думая, уверенно отвечает Катерина, чтобы заполнить образовавшуюся паузу. — Именно. А как похитить ребенка? Ребенка ведь будут искать? — Деверо загадочно улыбается, внимательно оглядывая слушателей. Кэтрин открывает рот, но Кол опережает ее с ответом: — Похитить всю семью и заставить их солгать, что они уехали, — Софи морщится от абсурда данного предположения. — А вот это уже чушь. — Она уже собирается отвечать на свой вопрос сама (по задумке так оно и предполагалось), но тут уж опоминается Кэролайн: — Не всякого ребенка будут искать, к сожалению. Например, сироты в приютах, те вообще никому не нужны. Они через день сбегают, а на поиски особо никто не тратится: найдется — хорошо, не найдется — одним ртом меньше. А беспризорники, жители улиц? Как и кому их искать, если их как бы нет? Незарегистрированных сирот у нас тоже много. Благо, с этим сейчас усиленно борются, — со знанием дела говорит сирота Кэролайн Форбс. Она помнит. Помнит, что в приютах получше, у каких спонсоры есть, кому с благотворительным фондом повезло, жить можно и даже неплохо. А вот в старых детдомах, почти заброшенных, жить страшно. Форбс, правда, в таком «страшном» провела немного времени и почти ничего о нем помнила и до амнезии — ее почти сразу забрала на попечение семья Беннет, — но вот рассказы ребят, давно оставшихся без родных и без крова, навсегда сохранились в резервах памяти. Она представляла себе и жестокость воспитателей, и неудобные кровати, и совсем безвкусную кашу… Ребят ей было очень жалко, и, оказавшись у Беннет, она часто набирала еды из холодильника, половину совала Бонни, и они вместе бегали подкармливать сирот… Кэролайн вспоминает, что до потери памяти она продолжала помогать местному приюту, чем могла, хотя денег особо у нее никогда не водилось. — Верно. Корреа тоже так думали. — Оказывается, что на мысли ушло совсем немного времени. Даже злосчастной неловкой паузы не вышло, и Форбс вновь с головой ныряет в рассказ. — Сирот искать некому. Особенно — ошивающихся на улице. На протяжении нескольких лет их дела шли в гору — вот тут-то они и закрутились, немыслимые деньги. Работали чисто, через всевозможных посредников. — Кэролайн силится понять, зачем же этим скотам понадобились бедные дети, но, видно, не настроены у нее мозги такие ужасные вещи думать. — Ну, один раз господа все-таки прокололись: взяли девочку из приюта, перед этим, конечно, проверили по документам, кто такая. Вариант казался им идеальным: четырнадцать лет, здоровая и смазливая, отца нет — в свидетельстве прочерк, мать и старшая сестра десять лет как почили от тяжелой болезни; побегов за ней — неисчислимое количество, очередное исчезновение бучу вызвать не должно было. Да, детишек они отбирали тщательно, кого попало не брали, самых лучших и самых одиноких. Конечно, когда помладше — лучше, но и на подростков спрос имелся… — Кэролайн быстрым взглядом вновь окидывает всю компанию и понимает: шок застыл не только у нее на лице — Кол и Бонни сидят, широко распахнув глаза и чуть ли не открыв рты. Да-да, они тоже догадались! А вот в Катерине Кэр не замечает и оттенка удивления — только огонек ярости в глазах и рот, искаженный презрением. — Девочку они прихватили, когда та вылезла через дырку в заборе и повернула за угол. Выходило, что сама она ушла, на своих двух, это многие из детей видели и подтвердили бы, а вот когда ее схватили, вокруг — ни души. По крайней мере, так они думали… Был у девчонки один очень настырный и острый на ум друг, да не детдомовский, а из вполне обеспеченной семьи. Он ждал ее на улице. Об этом, разумеется, никто не знал. Когда он увидел, что ее уводят, притаился и последовал за злодеями. Дело было в портовом городе — до морского порта от детдома рукой подать. Когда девочку силой затолкали в машину, паренек запомнил номер, а сам бросился следом и бежал, пока скорость автомобиля позволяла. Город он знал, как свои пять пальцев и знал, что дорога, на которую свернули похитители, вела прямиком в порт. Приключилось это давненько, мобильные телефоны были далеко не у каждого, а телефонных будок поблизости не наблюдалось. В общем, полицию вызвать возможности не было, да и вряд ли бы они успели. Мальчонка самостоятельно добрался до пункта назначения, сократив путь дворами… — Не могли бы вы немного сократить эту поэтичную историю? — шепотом просит Майклсон старший, деликатно вклинившись посреди рассказа. Деверо понимающе кивает. — В общем, подругу дней своих суровых он спас, а после спрятал у себя в сарае. Дети про это маленькое приключение умолчали, но влезть в темное дело по уши — влезли. Привлекли еще пару друзей — двух сумасбродных братьев — и кое-что нарыли. Сироты и беспризорники редко доверяют взрослым, нет у них такой привычки. Жизнь научила их сторониться чужаков. А вот со своими они практически всегда готовы поделиться информацией. Маленькая детективная команда скооперировалась и устроила опрос среди низших слоев населения. Те подтвердили, что в городе стали пропадать детдомовские и «неблагополучные», некоторые даже видели, кто и куда их уводил. Ну, в общем, своими силами они малого добились; искать похитителей самостоятельно оказалось гиблой затеей. Зато им удалось выяснить (вероятнее, что догадаться), для чего они — дети — нужны. А еще догадались, что злодеи положат все силы, чтобы отыскать тех, кому удалось вырваться, тех, кто видел неположенные вещи и мог подать заявление. Про жильца в сарае родители не прознали — люди занятые; а вот старший сын, только что перешедший рубеж совершеннолетия, догадался, что не просто так малый таскает еду из холодильника в немереных количествах, и ребятам пришлось ему все рассказывать. Он сначала хотел в полицию, но побоялся — у похитителей могли быть связи… — Элайджа вдруг начинает ерзать и «кхмыкать», явно намекая, что пора закругляться. У Софи рассказывать покороче и попроще выходило плохо, так что он берет инициативу в свои руки, поглядев на время. — В общем, спустя шесть лет улик на них было сколько хочешь, тут уже и более влиятельные люди подключились, да и «детишки» подросли. Корреа прознали, что в скором времени их и их бизнес «потопят» к чертям, — быстро перескакивает Майлксон. — Как вы уже поняли, речь идет о моей семье и друзьях моей семьи. Мы знали, что у Корреа в ФБР есть свои люди, поэтому с федералами и полицией осторожничали. Доказательную базу спрятали в тайник. То есть, спрятала Дженна Соммерс, — Форбс вздрагивает от упоминания знакомого имени. — О том, что она замешена в этом деле, Корреа не знали; к тому же, работала она с умом и изобретательностью. Она спрятала «базу» — мы так сокращенно называли — в тайник. Пароль, ключ и местонахождение самого тайника известно только ей. Корреа узнали об этом от некоего достоверного источника, от какого, пока сказать не могу. «Достоверный источник» — есть предатель. Они придумали нехитрый план, как мы думали: наняли боевиков и устроили кровавую бойню. Поначалу мы считали, что покушались на нас, но вскоре стало ясно: если бы они хотели избавиться от нас, они бы сделали это, а так — все, действительно причастные к этому делу, остались в живых. Так мы поняли, что целью была Дженна. А бойню организовали, дабы скрыть правду и заодно запугать нас… Дженна умерла, и эту историю похоронили вместе с ней. Но, господа, теперь нас снова пытаются убить и пора бы пойти на переговоры. Да, не смотрите так, мы отправимся пообщаться с кланом Корреа. И они пойдут на сделку, потому что Дженна Соммерс жива, и она у нас. Цель до невозможного проста — выиграть время для ФБР и удостовериться, что на борту будет вся «верхушка» клана. До вечера доберемся до порта «Вирджиния»? — последний вопрос Элайджа адресует Бонни Беннет. Как уроженка штата, она знает его лучше всех. — Домчим с ветерком. — Вот и отлично, — Элайджа сияет злорадной улыбкой и откидывается на спинку дивана. Скоро все решится. Наконец-то.

***

Томимая ожиданием, я расхаживаю вдоль мостика туда-сюда — есть за мной такая дурная привычка. Я нервничаю. Злюсь. Переживаю. Думаю. Чего же мне все-таки надо? Поскорее покончить с этой скверной историей? Наказать злодеев, продающих детей всяким извращенцам? Мечты о справедливости, чувствую, второстепенны, и это огорчает меня больше всего. После тяжких раздумий (набила мозоли, пока ходила), я готова признать, что гораздо больше жажду разобраться с желаниями и тяготами моего сердца. Что мне нужно, что необходимо? Укатить в закат вместе с Деймоном? Или не с Деймоном? То-то и оно… Неправильно это. — Как я могу любить врага, а того, что душу за меня готов продать, отвергнуть? — театрально раскинув руки и запрокинув голову — дура! — я кручусь вокруг своей оси. Просто распирает от раздражения на себя, на Клауса, на ситуацию. Скоро свихнусь… Меня окликают. В тени деревьев паркуется черный мерседес. Я стою против солнца, и никакие деревья меня не защищают. Так что, понять, кто вышел из автомобиля, удается не сразу. Их однозначно двое. Щурюсь, прикладываю ладонь ко лбу. В мою сторону медленно продвигаются Хейли и Никлаус. Маршалл придерживает мужчину под локоть, он яростно вырывается. Наконец, оторвавшись от девушки, Клаус гордо ковыляет навстречу семье. Пока они обнимаются-целуются, я не решаюсь приближаться. Сердце стучит, как бешеное, но этот стук вселяет неуверенность. А что он-то? Он мне столько лгал, с чего я вдруг взяла, что нужна ему? С чего я взяла, что он тоже не спит по ночам и думает, как быть? Пока я решалась, что делать, Никлаус, видимо, уже все обдумал и пошел прямиком на меня. — Здравствуй, Кэролайн, — на выдохе произносит он, как мне кажется, с трепетанием. Должно быть, хрипота и послеоперационная слабость в голосе искажают его интонации. — Здравствуй, Никлаус, — прочистив горло, я выдыхаю. И все вдруг становится понятным, совершенно прозрачным. Все мои приоритеты, моральные столпы, воспитание — все, чем я жила, — неважно. Обратилось в пепел. Я могла бы завести семью с Деймоном. Слушать тишину по утрам, а горожан на традиционных праздниках Мистик-Фолса; могла бы вести честную жизнь, не зная измен и лжи… И умерла бы от тоски! Лучше целовать этого непонятного человека под свист пуль каждый день — это настоящая жизнь, а то, что было до этого — нет. Вот оно что. — Прости меня, — после длительной паузы высказывается Майклсон. Как же это хорошо, что он сказал «прости меня», что не пустился в объяснения, что не упал на колени и что не надеется на истинное прощение. Мир вокруг мутнеет — я не вижу больше ничего, кроме его лица. Неожиданно раздаются быстрые шаги, почти бег. Темный силуэт чуть не сбивает меня с ног. — Кэролайн, Кэролайн, Кэр! — повторяет Деймон, обнимая меня и зарываясь носом в волосы. Я обнимаю его в ответ, и по телу прокатывается… облегчение? Никаких бабочек в животе, и сердечный ритм остается в норме. Только от сердца отлегло и все. Хорошо. Все понятно. Пристальней прислушавшись к внутренним ощущениям, я осознаю, что мне все еще приятно обнимать этого хорошего человека. Но люблю я другого, самого непонятного человека из всех, что я встречала. — Я прощаю тебя, — почти одними губами произношу я, и он понимает. Улыбается, показывая свои прекрасные ямочки. Я могу простить ложь. Ведь все лгут.