Часть 25
22 августа 2024 г., 10:25
Колёса с визгом замерли в ста метрах от названного Антоном здания, пустив за собой дорожку снежной пыли. До жути испуганный Арсений выпрыгнул из машины, попутно зажав на ключах сочетание кнопок, и быстрым шагом направился по пустынным улицам к заброшенному зданию. В голове метались тревожные мысли: он знал, что внутри двое пьяных парней, и один из них, очень удачливый, навернулся с лестницы. Кажется, Попов нисколько не был удивлён сложившейся ситуации. Это же Шастун, ну! Удивлён не был. Может, очень напуган. Может, разозлён. А может, до ужаса обеспокоен мальчишкой, не так давно ставшим его смыслом жизни. Без которого он теперь никто.
Холодный пот стекал по лицу, сердце бешено колотилось, каждый звук казался зловещим. Сквозь тьму Арсений ворвался в здание, окруженный запахом плесени и гниения, неустанно крича имена двух друзей, надеясь, что ему ответят. Эхо криков разносилось по пустым коридорам, усиливая страх и отчаяние. Никто не отвечал.
***
— Антон! — пронзающий крик раздался над ухом парня, что теперь безжизненно валялся на полу. Совсем неестественно, словно тряпичная кукла, уронив голову на бетонную ступень. Серёжа подлетает молниеносно и, скривившись, смотрит на искалеченную руку, боясь даже прикоснуться. Истерика догоняет, мысли беспрестанно мечутся в голове, от чего в виски ударяет тупая боль. Руки трясутся, и все попытки переложить ледяную голову Антона на свои колени заканчиваются провалом. Он лишь с глухим ударом роняет её обратно на ступень и до боли прикусывает губу в невообразимой панике. Кажется, будто уже сто раз протрезвел и готов придумать хороший план по щелчку пальцев, однако размазанные движения и совсем тихий, даже сиплый голосок, с ужасом молящий Господа о пощаде, доказывают обратное. Чёрт, да он три раза промахнулся, пока доставал телефон из кармана куртки. Серёжа попросту не справится без Попова. Он либо угробит Антона окончательно, либо ничем не сможет ему помочь и смерть друга окажется на его совести. Холодный пот проступил на лбу, и каждый момент казался вечностью в этом состоянии безысходности. Дрожащими губами Матвиенко повторял одно и то же. Крепко ухватился за воротник чёрной куртки и грубо тряс обездвиженное тело в надежде, что он ещё очнётся. Что Антон откроет глаза. Встанет. Может быть, ещё встанет… — Пожалуйста, Антон. Пожалуйста, слышишь? АНТОН! Серёжа не слышал абсолютно ничего. Ни тяжёлых шагов, ни грубого мата, ни крепких рук на своих плечах, что с силой отшвырнули его в сторону. Он лишь, дрожа от страха и паники, вжался в ледяную бетонную стену, прижав к груди ноги, и прерывисто дышал, потому что воздуха не хватало. Потому что Антон сам едва дышит. Дальше всё происходило как в тумане. Как для Матвиенко, так и для Арсения. Он просто схватил Шастуна на руки, осторожно переложив раненное запястье на торс, стараясь всё время держать руку в поле зрения, и двинулся по направлению к машине, второпях перепрыгивая ступени. Пошатывающийся Серёжа метнулся следом. — Иди домой, — весьма грубо отозвался Попов, со всей трепетностью укладывая Антона на заднем сидении. Пристегнуть его было непросто, но это было так же необходимо, как в скором времени примчаться в больницу. — Что? Нет, я н-не могу! Мне надо быть с Тохой! — округлив глаза, протараторил парнишка, уверенно направившись к переднему сидению машины. Но пройти ему не дали. Арсений крепко схватил его за локоть, резко развернул к себе и так злобно зыркнул в глаза, что на мгновение Серёжа потерял дар речи. — Мне нужно быть с ним! — Единственное, с кем тебе сейчас следует быть — это с родителями, которые ломают голову, где ты и как ты, — его голос звучал грубо и тихо, наполняя атмосферу серьезной и скрытой угрозой. В интонациях не было ни намека на мягкость, лишь твёрдость и внимательность. Мужчина стоял прямо, слегка наклонившись вперед, его руки покоились сложенными на груди, взгляд был опасным и непоколебимым. Он говорил с такой уверенностью и настойчивостью, что Матвиенко судорожно сглотнул, кивнул и попятился. Развернулся и побежал. Пока ехали, Попов не отрывал беспокойного взгляда с Шастуна, высматривая его через салонное зеркало. Антона немного подкидывало на кочках, но в целом кисть лежала ровно. Смотреть на месиво вместо руки было неприятно. Ещё более неприятно было осознавать, что Шастун почти не дышит и совсем не подаёт признаков жизни. Иномарка со всей скоростью мчалась по заснеженному ночному Питеру, оставляя за собой облака снежной пыли. Фары, прорезая тьму, озаряли пустынные улицы, где лишь редкие прохожие торопливо шли по своим делам. Машина остановилась у входа в больницу №1. Мужчина, не теряя ни секунды, подхватил мальчика на руки и быстрыми шагами направился к приемному покою. Двери автоматически раздвинулись, впуская их в ярко освещённое помещение. Настолько яркое, что с непривычки заболели глаза, и казалось, что сам Антон чуть поморщился. Арсений, не отрывая глаз с белого, как полотно, лица, уверенно шагал вперёд, пока на горизонте не показался высокий и серьезный мужчина средних лет, сразу подбежавший к парням. Приёмный покой ожил. Медсестры и фельдшеры задвигались быстрее, готовясь к срочной операции. Вот подбегают двое молодых санитаров с каталкой, на которую Арсений без замешательства укладывает Антона. И его увозят. Мужчине лишь остаётся смотреть вслед торопящимся парням в белоснежных халатах и молиться о лучшем. Это был первый раз, когда, еле шевеля губами, Арсений проговаривал заученные с шести лет слова молитвы. — Мужчина, вы слышите меня? — в третий раз повторяет медсестра за стойкой регистрации. Арсений отзывается неохотно и очень встревоженно. — Вы можете уточнить, кем вы приходитесь парню? Нам необходимо связаться с его родителями, — продолжала женщина, сохраняя спокойный и ободряющий голос — Да, конечно, — пытаясь собрать мысли в кучу, Арсений нервно тряхнул головой и, напряжённо потирая переносицу, выдал: — Я друг семьи, — медсестра скептически нахмурилась. — Так получилось, что я единственный, кто мог забрать Антона, пока он… — говорить дальше было будто бы бесполезно. Медсестра с явным недоверием заглядывала ему в глаза, а вся последующая история сама собой звучала как бред. — В общем сложная ситуация, мальчишка упал с лестницы… — подняв рассеянный взгляд на медсестру, Попов закатил глаза и решил всё-таки не вдаваться в подробности. Самое главное он уже озвучил. — Родители ещё не знают. Я сейчас же позвоню им. — Пожалуйста, свяжитесь с ними и попросите приехать, как можно скорее. Нам нужно, чтобы они заполнили необходимые документы для госпитализации и дальнейшего лечения. Арсений кивнул, пытаясь сохранять спокойствие и сосредоточенность, но мысли постоянно возвращали тревогу. Дрожащими руками набирая номер Майи, он ощущал, как страх сковывает голос. Попов прикрыл глаза, пытаясь взять себя в руки, но легче от этого не становилось. Появилось лишь желание провалиться туда, где сейчас без сознания лежит его Тоша. После нескольких гудков трубку снял Андрей. Разговаривать с ним было куда труднее, особенно зная его равнодушие к сыну и чрезмерную эмоциональность к проступкам. Благо рядом сидела Майя, поднявшая настоящую панику, которая сейчас была не к месту, но была гораздо лучше, чем откровенное безразличие со стороны Андрея Владимировича. — Не волнуйтесь, мы сделаем все возможное, чтобы оказать ему необходимую помощь. Но нам важно, чтобы родители были в курсе и могли дать свое согласие на лечение, — добавила не пойми откуда взявшаяся медсестра, завершая разговор теплой улыбкой, которой пыталась вселить уверенность и спокойствие в мужчину. Попов слабо улыбнулся и с грустью покосился в сторону, куда увезли Антона. Майя и Андрей прибыли моментально, словно всё это время ждали за дверью. Тогда же и подскочил со скамейки Арсений, с первых секунд готовый разделить волнение с женщиной, ведь спокойствию Андрея Владимировича можно было позавидовать. Женщина судорожно взяла ручку, сосредоточившись на бланках, но слезы затуманили её взгляд. Она не видела строки, пропускала буквы и совершала ошибки, постоянно останавливаясь, чтобы вытереть слёзы. Смотреть на это было невозможно. Так же как и на безжизненное тельце Антона. — Что с ним? Я спрашиваю, что с моим сыном? — голос её сорвался, и она прижала руку к губам, пытаясь сдержать слёзы. К тому времени документами занялся Андрей Владимирович, и, как предполагал Арсений, успокаивать женщину пришлось ему. Он аккуратно посадил её на скамейку, следом сел сам. Рука скользнула по спине, но Майя не обратила на это совершенно никакое внимание. На её лице застыл один единственный вопрос: «Что с моим сыном?» — Майя Олеговна, я обещаю, что с Антоном всё будет в порядке, — в эти слова не верил даже он сам. — Антон… Она не дослушивает. Срывается с места, как только к ним подходит медсестра и с мольбой смотрит уже в её глаза. Смотрит так, будто именно от этой женщины зависит жизнь её сына. И Арсений не в праве осуждать Майю, ведь он смотрит также. — Пожалуйста, успокойтесь, мы делаем всё возможное, — мягко, но уверено произнесла медсестра. — Ваш сын сейчас под присмотром лучших специалистов. Проявите терпение, мы скоро сообщим о его самочувствии и итогах операции. Кажется, прошла вечность с тех пор, как пост медсестры сменился, и за стойкой регистрации сидела уже молоденькая крашенная блондинка. Вид у неё не сильно отличался от прежней женщины: всё те же мешки под глазами и уставший, даже измученный взгляд. Всё, как и у остальных, сидящих в приёмном покое. Людей вокруг, кроме Майи, Арсений не замечал. Их словно не существовало для него, хотя коридор был наполнен детьми. Некоторые кричали от боли, другие от усталости и желания вернуться домой, но Арсения волновал лишь его ребёнок. Со стороны он казался совершенно спокойным, не смотря на беспокойный указательный палец, отбивающий свой незамысловатый ритм. Внутри же всё было совсем не так. Все его органы словно ожили, беспокойно мечась внутри. Такой тревоги он не ощущал никогда. Не ощущал даже когда умирала Алёна. Именно это сводило с ума, разрывало изнутри и долбило по вискам острой болью. Было весьма неожиданно, когда из двойных светло-серых дверей вышел хирург. Арсений ошарашенно смотрит на настенные часы: прошло два часа. По мере его приближения на лбу стали заметны капли пота, которые он устало вытирал белёсой шапочкой, а на бледных губах застыла еле заметная улыбка. — Хочу сообщить, что с мальчишкой всё будет в порядке. Он отделался ушибом головы, незначительным переломом запястья и сильным алкогольным отравлением. Единственное, пришлось наложить швы без анестезии, поскольку парень нетрезв. Сейчас его перевели в хирургическое отделение. Навестить сможете завтра утром, — голос звучал подозрительно бодро, совсем не совпадая с внешним видом. Мужчина натянул на седые волосы взмокшую шапочку и с улыбкой добавил: — вопросы какие-то ко мне имеются? Первой ожила Майя Олеговна. Лицо её засияло и вид словно преобразился. — Спасибо вам огромное, я… Я даже не знаю, как вас благодарить, — на глазах выступили слёзы. Понятно было всем: ещё чуть-чуть, и она заплачет. Как только врач положительно кивает и уходит в соседний кабинет, Майя со всей серьёзностью поворачивается к Арсению Сергеевичу. Брови её удивлённо ползут вверх, губы недобро кривятся, и весь вид измученной горем женщины тут же уступает место разъярённой матери. — Антон что, пил? Такой Майю Попов видел первый раз. Вернее будет сказать, даже не Майю, а Майю Олеговну. И что отвечать на этот вопрос он сразу не сообразил. Наверное, потому что за спиной женщины в момент вырос суровый отец семейства, со свойственным ему надменным взглядом прожигая между глаз растерянного брюнета дыру. А может, он просто устал. Просто переволновался из-за Антона, просто в жизни творится что-то невероятное, чего нельзя осмыслить и объяснить, будто всё это происходит не в реальной жизни, а в телевизоре. Андрей Владимирович жестом пригласил его присесть. Попов ощущал, как подгибаются ноги, как в горле нарастает ком, но старался держаться уверенно. Становилось почему-то до жути мерзко от такой ситуации, будто он пубертатный подросток, оправдывающийся перед родителями за пьянку с пацанами во дворе. — Я понимаю, что вы обеспокоены тем, что произошло, — глубоко и устало вздыхая, пробубнил Попов и родители Шастуна нахмурились ещё больше. — Хочу сказать, что я сам узнал об этом вместе с вами. — Вы должны были следить за ним, — послышался иронический и презрительный голос отца Антона. — После занятия мне нужно было срочно отъехать по своим делам, поэтому в полной уверенности, что Антона ждут дома, я отпустил его одного, — все эти слова прозвучали так нелепо, будто он выдумывал их на ходу, при этом стараясь придать интонации такой вес, чтобы оправдание звучало максимально правдоподобно. От одной только мысли, что на самом деле пьянство и травма Антона дали зелёный свет для оправданного наказания мальчишки, руки сами сжались в кулаки, а глаза наполнялись звериной злостью. — Хорошо, Арсений, мы поняли вас, — кивнул Андрей и, приобняв жену за талию, направился к стойке регистрации. Ещё раз убедившись, что с Антоном всё в порядке, и поблагодарив весь персонал, Майя и Андрей Владимирович уехали домой, оставив Арсения в приёмном покое одного. Они были глубоко расстроены и шокированы тем, что их сын попал в больницу, а все их мысли были сосредоточены на его состоянии. Погруженные в свои переживания, они не смогли выразить ни слова благодарности, ни упрека брюнету. Это молчание и осуждающий взгляд родителей были для него особенно болезненными. Он чувствовал себя невероятно неловко, осознавая, что, возможно, его невнимательность или ошибка могли привести к такой ситуации. Каждый их взгляд, полный негодования и упрека, словно обвинял его в произошедшем. И это чувство вины не давало мужчине покоя.***
В маленькой больничной палате, пропитанной запахом медикаментов, Антон лежал пластом, всматриваясь в белоснежный потолок, и всё думал, почему от Арсения не потупило ещё ни одного сообщения. Хоть рука и не позволяла лежать на боку, Шастун валялся по всякому: закинув ноги на стену, спустив голову с кровати, полусидя-полулёжа, и вообще бесил этим медсестёр, для которых заходить в палату Антона было особым видом пытки, потому что таблетки пить он не хочет, уколы ставить — тем более, а переговаривается похуже пьяных мужиков возле ларька с пивом. Время, проведенное в больнице, казалось ему вечностью. Интернет здесь ловил, откровенно говоря, ужасно. Ни Серёга, ни Арсений Сергеевич ему не отвечали, кормили отвратительно, так ещё и пичкали горькими таблетками. А ещё ругали за похмелье, но на это он резко ответил неприличным жестом руки, пока блевал в потасканный скользкий тазик возле кровати, за что отхватил подзатыльник от уборщицы. Она единственная с ним особо не церемонилась: ругала громко, жёстко, обидно, но Антону это даже нравилось, так время тянулось быстрее, интереснее. Вот так за одно грёбанное утро Шастун поставил на уши всю больницу своими выходками. Продолжая нахмурено сверлить потолок взглядом и привычно прокусывать щёки изнутри до крови, Антон в сотый раз меняет позу и вздрагивает, когда дверь палаты неожиданно распахивается, а на пороге стоит Майя Олеговна с выражением крайнего беспокойства на лице. На самом деле она приехала гораздо раньше девяти часов — времени посещения больных родственниками и знакомыми. Но пока заполняла ещё внушительную стопку бумажек с данными паспорта и документами Антона, стукнуло пол девятого и её отпустили к сыну. Она быстро подошла к ошарашенному Антону, немного грубо чмокнула в лоб и озабоченно осмотрела ещё раз. Малость бледный, малость измученный, но в целом выглядел более-менее. — Антошенька, как ты? Как себя чувствуешь? — голос её был полон тревоги. Она немного отчего-то запыхалась и, кажется, не спала всю ночь. — Ма, да всё нормально. Кириллыч говорит, что нужно ещё немного времени для полного восстановления, — максимально спокойно ответил Антон, стараясь улыбнуться. Больше всего ему не хотелось, чтобы мама беспокоилась. Успокоившись, Майя облегчённо выдохнула и присела на стул рядом с кроватью, взяв Антона за руку. — Я привезла тебе вещи и фрукты, — сказала она, указывая на сумку, которую оставила у двери. — Твои любимые яблоки и бананы. И ещё кое-что из дома, чтобы тебе было уютнее. Антон благодарно кивнул, склонил голову к плечу и с интересом уставился на маму. Было в ней что-то не так: постоянное метание взгляда, нервное перебирание браслетов на руке, в конце концов, покусывание нижней губы. Так мог сказываться сильный стресс и переживания, но Антон отлично знал свою мать. Здесь определённо что-то не так. Они поболтали ещё минут пять о всякой ерунде, Шастун отхватил за пьянку, спросил про Арсения, но в ответ получил лишь плотно сжатые губы и серьёзный взгляд. Затем Майя вновь замялась, не зная, как подойти к следующей теме. — Сынок, мне нужно сказать тебе кое-что, — начала она, явно волнуясь. Антон напрягся. — Мы с отцом должны поехать к родственникам. Это важно, и я не могу это отменить. И тут ушастый проклял всё на свете. Действительно проклял. Такое облегчение он испытывал только раз. Когда чувства к Арсению оказались взаимными. — Ма, — облегчённо выдохнул Шастун и без труда, как это было раньше, нацепил привычную улыбку до ушей, — да езжайте, конечно, чё я маленький что-ли? Справлюсь, обещаю! Не волнуйся за меня. С минуту она прищуренно вглядывалась в сияющие зелёные глаза, а потом будто сама ожила и с улыбкой ответила: — Хорошо, Тошенька, — мама улыбалась, и в этой улыбке было столько тепла и спокойствия, что Антон почувствовал, как внутри всё успокаивается. Её глаза мягко светились, излучая нежность и заботу. Уголки губ плавно приподнимались, создавая на лице выражение безусловной любви. — Я буду звонить тебе каждый день. Ты только держись и слушай врачей, пожалуйста. Когда женщина уходила, Антон глубоко вздохнул и почувствовал, как напряжение покидает его тело. Он улыбнулся про себя, радуясь неожиданной передышке. Настроение в последнее время скакало бешено, и каждая новость теперь заставляла потратить долю сил на её воспроизведение. Ощущение безопасности, которое пришло после осознания, что ему не придётся оставаться наедине с отцом, было подобно тёплому пледу, окутывающему душу. Захотелось улыбаться, радоваться жизни, которая только что предстала во всей своей хрупкости и ценности. В голове всё еще мелькали тревожные мысли, но их сменяли спокойные и уверенные: «Он больше не тронет меня. Я в безопасности». Теперь волновало только одно: почему не звонит Арсений.
