Весна расцветёт в Петербурге

      Второй день в больнице оказался гораздо скучнее, чем первый. В палату к Антону теперь заходили редко и только по важному поводу, например, впихнуть таблетки и вколоть антибиотики. Поэтому он никого не ждал, а если слышал под дверью голос ГлавВрача, прятался куда угодно, лишь бы не глотать горстями горькие таблетки. Уборщица заглядывала только рано утром. Медсёстры тоже сторонились его палаты. Антон лишь мельком слышал, как его обсуждал персонал в лаборантской, но лишь усмехался этому и шёл дальше.       — Шастун! — громкий крик и оглушительный хлопок двери. Она и так держалась на честном слове, а сейчас чуть с петель не слетела. — Перестань меня доводить, прошу тебя! Если бы не твой отец, ты бы мигом вылетел отсюда! Если ты думал, что твоё хамское поведение кто-то будет терпеть, я спешу тебя огорчить, с тобой нянчиться никто не будет, — продолжая ругаться, мужчина в идеально выглаженном белом халате проходит вглубь палаты, рывком стягивая одеяло с постели и тут же замечая торчащую из-под кровати лапку Шастуна. У бедного уже глаза на лоб лезут от этого ребёнка.       — Хорошо. Я тогда тут посижу, — пищит Антон, сворачиваясь калачиком под железной кроватью. Уборщицы здесь всё же не хватало. Наверное, зря Антон её довёл. — Перестаньте колоть мне по четыре укола в день! Это неприятно, — уже тише добавляет ушастик, кое-как складывая руки на груди и демонстративно надув губы, будто его кто-то видит.       — Шастун, ещё одно слово, и я сниму катетер и колоть мы будем внутримышечно!       — Ладно, — буркнул подросток, выползая наружу. — Ладно, хоть всего обколите, но делайте это вы! Не зовите этих ваших практикантов и медсестёр криворуких, — запыхавшись, он вдруг прерывается и с ангельским выражением лица, смешно стукнувшись о край кровати лбом, смотрит в глаза напротив, полные насмешки и какого-то отеческого понимания, что-ли… Он один! Один продолжал возиться с Антоном, даже когда тот пинался, когда заползал в шкаф, пытался выйти через окно, даже когда курил в туалете от этого мужчины ему ничего не было. Один ГлавВрач оставался с Антоном и не позволял применять к нему поистине грубые обращения. Антон это ценил. Ну ещё и то, что у него одного получалось колоть безболезненно. Эти молоденькие медсёстры и особенно практиканты с кривыми ручонками уже надоели делать всё рывками и на отвали.       — Хорошо, я постараюсь найти на тебя время, — он улыбнулся. И улыбка эта была тёплая и искренняя, словно солнечный лучик, который пробивается сквозь тучи. Его глаза светятся мягкостью и пониманием. В них можно увидеть неподдельную любовь к своему делу и заботу о каждом пациенте, независимо от возраста и настроения. Удивительно, но даже к Антоше он нашёл какой-никакой подход.       Антон положительно кивает. Да ещё и так важно, что ГлавВрач неопределённо мотнул головой, с усмешкой фыркнув, но тут же настроился на процедуру. Шастун по привычке крепко жмурится, по десять раз спрашивает «всё?». Тихонечко скулит и сжимает свободной рукой краешек одеяла. Такой ребёнок ещё, хоть и строит из себя не пойми кого.       — Всё, Шастун, на ближайшие пару часов ты свободен, — смеётся мужчина, складывает использованные шприцы в маленький железный поднос и уходит.

***

      Через неделю тишины от Арсения Сергеевича Антон начал переживать. На самом деле сердечко сотрясалось уже на второй день, но теперь понятно было точно: он больше никогда его не увидит. И от этого чувства становилось настолько паршиво, что никакие уколы, таблетки и прочая байда, которую с ним творили в этой больнице, были уже не страшны.       На третий день он скоммуниздил маленький ножик из лаборантской, который теперь напоминал об Арсении тонкими порезами на изнеженной, не так давно зажившей молочной коже плеча. Больше правую руку он никому не показывал, старательно пряча увечья под тёплым серым худи, кутаясь в него с головой. Пару раз на дню к Антону даже заглядывала та самая уборщица, совершенно не понимая, что с ним случилось. Да даже криворуким медсёстрам он теперь давал вливать в себя эти несчастные уколы, которые вот-вот уже закончатся. Больно больше не было. По сравнению с внутренней болью, обидой и отчаянием разодранная нежная кожа под катетером была ничем. А эти практиканты с трясущимися руками именно так и вливали жидкость внутривенно. Пока катетер ходуном ходить не будет, они ведь не успокоятся.

***

      Морозным зимним днём Шастун вновь вскарабкался на подоконник, с которого его по сто раз на дню сгоняла уборщица. Ему было плевать. Плевать на неё, плевать на крики персонала, плевать на то, что ему в тысячный раз угрожают отцом. Единственное, что его сейчас беспокоило — это Арсений Сергеевич. Мужчина, который вот уже неделю игнорировал его существование, не звонил и, более того, сам не отвечал на звонки. Мужчина, из-за которого чувства одиночества и паршивости разъедают изнутри, заставляют беспокойные мысли метаться по всему сознанию, разбивают и убивают одновременно с каждой секундой.       И… что теперь? Всё, что они выстраивали между собой, просто рухнет? Разве Попов сможет так просто отказаться от него после всего произошедшего? Антон не понимал. И это непонимание, эта неразрешённая ситуация отнимали все силы, ломали каждую клеточку в его теле, заставляли лезть на стены, доставляли почти физическую боль, поскольку внутри уже нечему болеть. Через неделю от измученного парня осталась лишь часть того, прежнего Антона, ещё способного испытывать что-либо. Потому что это «что-либо» он испытывал лишь с Арсением. Даже та боль, которую они опять же пережили вместе, которую порой и доставлял сам брюнет, была сущим раем по сравнению с отсутствием чего-то живого в нём сейчас.       Тогда не было хорошо, не было лучше, спокойнее, но разве сейчас спокойно? Разве сейчас ему лучше?       «Лучше! Сейчас мне лучше. Одному.» — именно это громким внутренним рыком, со смесью тревоги и злости он пытается вдолбить себе в голову, вот уже семь часов просиживая зад на ледяном подоконнике. Всё, как учил отец.       Больше к нему никто не заходил. Уколы закончились, а нарочно мотать себе нервы никому не хотелось. Даже есть уже не звали. Захочет — придёт сам. А он не хотел. Действительно не хотел. Голода не было, а вместе с ним и сил.       Казалось, что весь мир в секунду забыл и забил на эту несчастную амёбу, убивающую себя всеми возможными способами в небольшой больничной палате, насквозь пропитанной пиздостраданием и лекарствами. Не звонила даже мама. Да тот же Серёжа слился по глупой причине — у него идёт прогрессивная подготовка к экзаменам. Так сказал он. Так сказали родители. Правда, через время Антону всё же объяснили настоящую причину, от которой тот сначала минуты три идиотски смеялся в подушку, а потом туда же рыдал: родители Матвиенко просто запретили им общаться. Просто испугались, просто надавил отец Антона. Просто им тоже всё равно.       Сколько Антон так просидел, было неизвестно. Просто в какой-то момент он в панике широко открывает глаза, пытается встать, но тело не поддаётся ни одному приказу. Оно онемело. Все ноги сводило от боли, руки были просто ледяные, а спина и шея затекли до такой степени, что поворот чуть в сторону отзывался острой болью по всему телу. Он просто продолжал сидеть и кривиться от неприятных ощущений, абсолютно обессиленный, словно его выжали, словно все силы выкачали, оставив одного с щемящей болью в груди. Он ощущал себя овощем, ещё способным испытывать ужаснейшую боль, но уже не в состоянии претворять в жизнь.       За окном начинало темнеть. Был ранний вечер. Голые полузаснеженные деревья вразброс стояли прямо перед окном. Фонарики мягким оранжевым светом создавали на снегу сказочные тени. Нежные потоки воздуха легко трепали голые ветви деревьев, словно невидимые пальцы ласково проводили по ним. Смотря на эту красоту, нестерпимое желание выйти покурить одолевало с каждой секундой всё больше. Но на улицу Шастуна не выпускали. Долбанная просьба волнующейся мамы и настороженность персонала. Все они не знали, какую ещё дичь может выкинуть Антон. И все они были совершенно правы. Но подростка вряд-ли что-то остановит, как не останавливало и это. Абсолютно от всех запретов он взвинчивался, злился, старался сделать на зло. Поэтому, забив на режущую боль, забив на просьбы мамы, забив на куртку и кроссовки, он резким движением широко открывает окно, давит на сетку, выпихивая ту наружу и выпрыгивает сам. Морщится от болезненных ощущений. Трясущейся рукой держится за кирпичную стену, надеясь, что та поможет, удержит его на ногах, пока он осторожно ступает по хрустящему снегу, отходя от окна ровно на пять шагов. Дальше не может. Да дальше бесполезно. Всё равно возвращаться придётся.       В кармане зипки привычный наборчик: пачка полупустых сигарет и чёрная протёртая зажигалка. Антон прислонился спиной к стене, стараясь укрыться от пронизывающего зимнего ветра. Он морщился и прятал лицо в капюшон. Хоть ветра как такового не было, болезненность и ослабленный, измученный организм даёт о себе знать. Его руки дрожали, как листья на ветру, не только от холода, но и от напряжения и усталости. Пальцы нервно перебирали зажигалку, выискивая среди трясущихся движений момент, когда пламя коснётся кончика сигареты. Дрожь усиливалась, когда он пытался прикурить, отражая внутреннюю борьбу и болезнь. Ветер подхватывал слабый огонёк, и ему казалось, что сигарета вот-вот выскользнет из его цепких, но ослабленных пальцев.       — Грёбаный гипс! Щас слетишь у меня на хрен! — рычит Шастун, злясь на всё подряд: на врачей, на непрекращающуюся каждодневную боль, несмотря на лекарства, которыми его тут пичкают по расписанию десять раз на дню, да, в конце концов, на чёртову ситуацию, из-за которой ему теперь приходится носить эту байду на руке. Наконец удача ему улыбнулась, и табачный дым начал медленно струиться в морозный воздух, смешиваясь с его беспокойным дыханием и подрагивающими от напряжения руками. Уголки губ дрогнули в незаметной улыбке, и вот уже дрожь немного утихает, да и нервы, кажется, приходят в порядок.       Счастье длилось недолго. Неожиданно на плечо легла тяжёлая мужская рука. Она медленно спустилась к локтю и со всей силы дернула еле стоящего на ногах Антона на себя. Знакомые движения, знакомый аромат… Сердце делает последние два удара где-то посередине груди. Это всегда страшно ощущать, оно словно вот-вот выпрыгнет, прорывая рёбра. На лице ярый испуг, глаза широко-широко распахиваются, и пока Шастун не успел крепко сматериться, ноги уже заплетаются в резком повороте назад. С лица в мгновение пропадают совершенно все эмоции, дышать становиться невероятно тяжело, а из ослабленных пальцев тут же выпадает дотлевшая до фильтра сигарета, больно обжигая кончики, но это остаётся незамеченным.       Арсений хорошо знает Антона. Знает, что он до обожания любит сладкое. Знает, что не может побороть никакие из своих зависимостей не потому, что «не хочет» во что сам свято верит, а потому, что действительно не может. Знает, какой он неловкий и нелепый, насколько чуткий, мягкий и ранимый. Знает, как старается казаться более мужественным, что внушал ему отец на протяжении многих лет. И, наконец, знает, что какая бы то ни была ситуация, какое бы то ни было место и время, Шастун всегда усвистает курить. Вот и сейчас, спокойно направляясь в больницу к своему Тоше, краем глаза брюнет замечает чёрный дрожащий силуэт, маячивший за множеством припорошённых снегом деревьев. Взгляд ненароком падает на открытое неподалёку окно. И тут уже не возникает не единого сомнения о том, кто бы это мог быть. Он знает ответ наверняка.             — Ты… — хрипит Антон, абсолютно не веря себе. Ватные ноги вот-вот подкосятся, и если бы Попов не придерживал его под локоть, Шастун уже давно б свалился. Через пелену недомогания, постоянной боли, усталости и психической истощённости Антон уверен на все двести процентов, что это глюк. Или он умер. Или сон. Или… Да что «или»? Пока Арс с ним не заговорит, он не то что не поверит, он скорее свихнётся здесь. Почему время тянется так медленно? Или это Арс не в силах произнести не единого слова?       — Думал, больше не увидимся? — усмехается брюнет, подхватывая Антона под вторую руку, потому что у того земля из-под ног уходит. — Тише, тише. Всё, кот, я здесь. Я не уйду, — шепчет он на ушко, обдавая его горячим дыханием и прижимает к себе так крепко, что Тоша в моменте все косточки прочувствовал.       Глаза на мокром месте, от чего смотреть на Арсения становится и сложно, и стыдно одновременно. Но чёрт, он первый раз почувствовал себя спокойно. Он первый раз за неделю, казавшуюся гребаной вечностью, почувствовал что-то кроме боли и подавленности. Хоть Антон и злился, сейчас это всё было настолько не важно…       — Почему? — растерянно шепчет мальчишка, хватаясь за Арсения, как за спасательный круг. — Почему ты исчез? Я… Я…       — Антон, я лупить тебя буду за сигареты! На улице не май, чтобы ты в чём попало выходил покурить. Ещё раз увижу, и на задницу сесть не сможешь. И это не значит, что если я не вижу, то тебе всё можно. Давай все вопросы позже, хорошо? — и видя на лице нарастающую злость он с мягкой улыбкой добавил: — Я обязательно всё тебе расскажу. Ты дрожишь, как осиновый лист и еле стоишь на ногах. Пошли внутрь.       Его отводят в палату. На посту, кажется, никто даже не удивился произошедшему. Женщина, которая там сидела, только убедилась, что Арсений свой и его можно пускать, ну и оповестила, что у него есть ровно полчаса. Антон всё это время шёл, опустив голову. Чувств и эмоций не было так долго. И вдруг они переполняют его всего, бьют по сознанию. Страх, непонимание, растерянность лились через край переполненного сосуда его терпения. Он либо сейчас разрыдается, либо полностью утратит способность испытывать какие-либо эмоции, погружаясь в бесконечное моральное опустошение.       Затем Арсений провёл его в палату, посадил на кровать, заботливо накрывая тёплым одеялом, превратившимся в один сплошной комок после каждодневных ночных кошмаров и истерик. Одним лёгким движением закрыл окно и молча сел рядом. Просто сел и слабо приобнял, даже не прижимая к себе. Теперь в комнате холодно, мрачно. Свет так и не включили, а за окном давно уже стемнело. Атмосфера совсем угнетающая. В воздухе витает нечто неуловимое, словно время остановилось в этом месте. Такое чувство, что это лёгкое объятие со стороны мужчины несёт в себе тяжелое молчание, наполненное недосказанностью и страхом.       Арсений, исчезнувший на неделю без объяснений, держит Антона за руку, ощущая его ледяное тело, дрожащее от холода и тревоги. Он чувствует, как напряжение нарастает с каждой минутой молчания, и его собственная вина становится тяжким грузом на плечах. Пока Антон, оставшийся в неизвестности, страдает от пережитой боли и страха. В его глазах блестят слёзы, но он не плачет. Он боится задать вопрос, боится услышать ответ, который может разрушить всё, что у них было. Молчание между ними, как плотная непроницаемая стена, за которой скрыты все чувства и мысли. Каждому хочется сказать так много, но слова застревают в горле, превращаясь в молчаливую тяжелую тишину. Они понимают, что разговор неизбежен, но не знают, с чего начать.       Комната кажется холодной и неприветливой, несмотря на тепло их тел. Эта зима за окном словно проникла внутрь, в их души. Тишина становится всё более громкой, и только приглушенное тиканье часов напоминает им о течении времени, которое уходит, неумолимо требуя ответа.       — Так ты расскажешь, — наконец прерывает молчанку Антон. И хрипит, пытаясь звучать не так жалобно, — почему ты пропал? Или мне самому гадать?       В глаза смотреть страшно, стыдно. Внутри бушует океан эмоций: страх, стыд, неуверенность. Мысли хаотично метаются, как ветер перед штормом. Антон чувствует, как напряжение нарастает, как темные облака закрывают ясное небо, не давая вздохнуть. И в этой безмолвной буре он ловит отголоски чего-то неуловимого: сожаление, разочарование, возможно даже горечь. Это была смесь чувств, которые невозможно выразить словами, ведь они растворяются в воздухе, не находя выхода. Но вместе с этим — полное отсутствие. Он закрывается, будто ставит барьер между собой и миром. Ни страха, ни вины, ни тревоги. Просто пустота, как мёртвая тишина после грозы, когда земля ещё влажная, но воздух уже свежий и чистый. Он не может позволить себе чувствовать, потому что каждый взгляд, который он избегает, кажется ударом, от которого не защититься. И так в этом молчаливом шторме он остаётся один, одинокий и спокойный, как штиль на пустынном море.       — Антон, ты сейчас не в том состоянии, чтобы я тебе всё рассказывал. Давай отложим этот разговор на завтра. Когда тебя выпишут и мы вернёмся домой, — это была не просьба. И Шастуна это злило до предела. Однако с какой-то стороны он был даже рад не поднимать сейчас эту, возможно, разрушившую всё, что между ними есть, тему.       И опять молчание. Каждый затихает, переваривая информацию, обдумывая следующий шаг. Так хочется бросится в объятия, но так сложно это сделать. И вроде Арсений не виноват, а на душе так противно от его поступка.       — Так и будешь молчать? — неожиданно подаёт голос мужчина и отстраняется.       Они сидели рядом на кровати, близко, но уже не касаясь друг друга, словно разделённые невидимой стеной воспоминаний и боли.       Попов осторожно наклонился к Антону. Глаза его блестели от недосказанных слов. Медленно, почти нерешительно, он протянул руку к Тоше. Пальцы слегка дрожали, когда ладонь легла на прохладную щёку, и Антон в ту же секунду инстинктивно накрыл его руку своей, почувствовав знакомое тепло, от которого сердце замерло. Дыхание стало чаще, каждый вдох был наполнен тревогой и надеждой.       Их лица сблизились, и мир вокруг затих. Когда губы, наконец, соприкоснулись, это был взрыв. Взрыв чувств, которые они так долго подавляли. Поцелуй был жадным и требовательным, наполненным страстью и отчаянием. Губы Арсения накрыли губы мальчишки. Мягкие и влажные, они сливались в единое целое, словно пытаясь компенсировать всё потерянное время. Попов прижался ближе, обняв за талию, ощущая, как тело Антона откликается на его прикосновения. Шастун, в свою очередь, запустил пальцы в волосы брюнета, удерживая голову, чтобы не дать ему отстраниться. Поцелуй становился всё глубже, язык мужчины осторожно касался чуть припухлых, искусанных губ, просачиваясь внутрь, вызывая дрожь в теле Тоши. И он отвечал с не меньшей страстью.       В комнате становилось душно. Воздух наполнился смешанным дыханием. Их сердца бились в унисон, словно барабаны на поле битвы. Их тела прижимались друг к другу, и в этот момент не существовало ничего, кроме поцелуя. В каждой секундной паузе между поцелуями они ловили друг друга глазами, в которых горел огонь, и это пламя было невозможно потушить.       Когда они, наконец, отстранились, тяжело дыша, на губах остался солоноватый привкус. В их взглядах читалась решимость и понимание. Они сидели на этой кровати, где жизнь и смерть ходят рядом. Но в этот момент они были живы как никогда. В это мгновение они знали, что нашли друг друга вновь, и ни одна сила не сможет разлучить их снова.       — Не уходи больше, — шепчет парнишка, осторожно укладываясь на спокойно вздымающейся груди Арсения. Он улыбается и запускает пальцы в взъерошенные волосы, мягко приглаживая пушистую чёлку.       Антон так и не понял, как они оказались в горизонтальном положении. Он просто тихонечко сопел в приятно пахнущую шею Попова, пока не уснул. Одно Антон знал наверняка: с завтрашнего дня всё точно изменится.