Часть 29
1 сентября 2024 г., 22:09
Антон открывает глаза с неприятным чувством опустошения и… тупой пульсирующей болью в заднице. Она была настолько сильной, что он еле встаёт с кровати и, скорчившись, плетётся на кухню, опираясь ладонью о стены. Арса нигде не было, но сейчас мальчишке, мягко говоря, совсем не до него. Он доходит доползает до кухни и рывком открывает все навесные шкафы в поисках таблеток. Чувствует себя наркоманом в поисках чем догнаться. Мысли заставляют улыбнуться, но в тот же момент скорчиться и согнуться от режущей боли внизу. Благо в выдвижном шкафчике у Арсения всегда лежал обезбол. Шастун выдавливает на ладошку таблеток пять, моментально глотая. Без воды. На сухую. Таблетки застревают в горле горьким комом, и парнишка морщится, раз за разом сглатывая кислую слюну.
Вдруг взгляд натыкается на кофемашину, за которой виднеются два шоколадных батончика «Nuts». Глаза тут же широко распахиваются, и уже в следующую секунду один из них оказывается у Шастуна в руках.
Звук воды из ванной прекращается, и через пару минут на кухню заходит уже одетый, но всё с той же обаятельной улыбочкой Попов. Антон так и замирает, оперевшись поясницей о столешницу и за обе щеки уплетая батончик. Арсений останавливается в дверном проёме, небрежно прислоняется плечом к косяку и, сложив руки на груди, расплывается в лёгкой усмешке. Иногда счастье — это сонный Шастун, сладко жующий шоколад на едва освещённой кухне зимним вечером.
Взгляд скользит по Антону снизу вверх, останавливаясь на ангельском личике, что так бессовестно продолжает лопать шоколадный батончик, отвернувшись к окну.
— Шастун, а кто тебе разрешал его трогать? — нарочито удивлённо говорит Арсений, подходя ближе. И с каждым его шагом бесстрашие Антона куда-то пропадает. Пока совсем не испаряется, когда руки мужчины скользят от талии к бёдрам, рывком притягивая к своему телу. Из Шастуна аж душа выходит от того, как грубо его взяли. Он немного давится орешком и хмурится.
— А это моральная компенсация, — не переставал уплетать шоколадку парень, слегка причмокивая, как будто специально. Напуская на себя внушительный вид, он важно вскидывает голову, дожёвывая последний кусочек. Мужчина сдерживает смешок, в котором смешались лёгкое удивление и скрытая насмешка над этой комичной серьёзностью подростка.
— Да что ты. А моя часть где?
— А ты её уже себе устроил, когда отодрал мою задницу так, что я теперь хожу с трудом, — продолжает возмущаться Антон, сминая в кулаке фантик.
— Сильно болит? — Арсений вдруг ослабляет хватку и слишком уж нежно смотрит в наглые зелёные глазки.
— Не, только слабость сильная.
Антон машет рукой, пытаясь выбраться из объятий мужчины, но тот лишь сильнее прибивает его к столешнице, ведь замечает полупустой блистер достаточно сильного обезбола. Шастун как-то быстро улавливает этот злой взгляд, мяукнув себе под нос: «Ну я это, пойду, наверное?».
— Стоять! — рявкнул Попов. — Слабость у него! А чего ты ожидал, когда пять таблеток глотал, Шастун? Вот скажи мне, ты ненормальный? — прикрикивает Арсений, но как только видит эти очаровательные оленьи глазки, исподлобья смотрящие на него, сам по себе начинает успокаиваться.
— Это не я ненормальный, это ты перестарался, — Антон обиженно ещё что-то бормочет и уматывает ближе к коридору. То есть его отымели, грубо отпороли, а он ещё и виноват?
— Голодный? — спрашивает Арсений, отходя к холодильнику.
Антон мотает головой, нагло лыбится, указывая мордочкой на съеденный батончик, и, поймав на себе строгий взгляд, мгновенно смывается, бросив напоследок: Я в душ!
Мужчина лишь тяжело вздыхает, недоумевая, как ему уследить за этим беспечным сорванцом, который с такой беззаботностью относится к своему же здоровью. Зато Арсения недавно отчитал за то, что тот работал с утра до ночи, пока Антон где-то шастал с Матвиенко, а от самого за версту тянуло сигаретами и вернулся он с полупустой банкой из-под энергетика.
***
На кухню Антон возвращается через полчаса, когда Арсений, полностью увлечённый готовкой, его не замечает, а Шастун умело этим пользуется и забирается на стол, свешивая ножки. Он переоделся в большое серое худи, чёрные шорты и надел новенькие белые носочки, довольный собой. Его немного отчего-то мотало и подташнивало, но особого значения этому Тоша не придавал. Ну, слабость. Ну да, возможно, он щас свалится в обморок. И что? Арс же всегда рядом. Хотя нет, в обморок он лучше свалится где-нибудь подальше от мужчины, потому что красные следы от его воспитания всё ещё отдавали жгучей болью, от чего парень постоянно ёрзал, пытаясь усесться на столе поудобнее. Попов готовил, кажется, пасту, забрасывая обжаренные кусочки мяса в макароны, пока, завороженный его ловкими движениями, Антон с восхищением за этим наблюдал. За окном простирался зимний вечер. Солнце, уже скользящее за горизонт, окрасило облака в насыщенные розовые и пурпурные оттенки, а горизонт переливался мягкими золотыми и фиолетовыми градиентами. Снег на улице блестел, как рассыпанные драгоценности, отражая последние лучи дня. Это завораживало. Дома было уютно и так по-домашнему: горела яркая подсветка, которая мягко освещала половину комнаты, еле доходя до тёмных углов и стола. Там царствовал полумрак, и Антону это до жути нравилось. А за плитой стояла его любимая хозяюшка Арсений, чему Шастун был несказанно рад, потому что если поставить на его место Тошу, то можно смело набирать «101» и ещё скорую им в придачу не забыть вызвать. — Ну а вообще я лучше готовлю, — но момента повыделываться Антон не упускал никогда. — Знаешь, там всякое мясо по-французски, сара… Сарыс… — запнулся парень, вспоминая рекламу на телике, которую безостановочно крутили по «ТНТ». — Сарасула и всё такое. Парень, скрестив руки на груди и приподняв подбородок, с самодовольным видом глядит на затылок сосредоточенного на готовке мужчины, ожидая реакцию на свои выебоны. Мужчина же, услышав такое заявление, не может сдержать улыбку. Его глаза искрятся весёлым недоумением, и уголки губ поднимаются в снисходительной усмешке. — Ты, гений кулинарии, для начала сарсуэла, а никакая не сарасула, — невольно развеселённый тем, как Шастун с таким серьёзным видом пытался представить себя мастером кулинарии, произносит брюнет весёлым, но всё же чётким тоном. — А потом, любитель сарсуэлы, ты хоть знаешь, что туда рыба входит, которую ты терпеть не можешь? — Ой, всё ты знаешь. Ты, кстати, тоже, — недовольно закатывает глаза Тоша и кривится. Попов прям чувствует это его отвращение даже стоя спиной к мальчишке. — Убил во мне начинающего повара и стоит улыбается, — Попов резко поворачивается и с выражением приподнятого восторга на лице и почти с детским удивлением тычет указательным пальцем в грудь, воодушевлённым тоном восклицая: «Я?!». — Ты, ты. Вот сам и будешь себе завтраки готовить! — Так, — неожиданно поворачивается к парню хмурый попов, размахивая кухонным ножом в руках. — Я сказал за стол садиться, а не на него. — Ты это, холодное оружие то убери, — немного пригибаясь, спрыгивает со стола Антон под учтивый кивок Арсения. Их разговор прерывает звонок Серёги, на который сердечко Шастуна реагирует очень уж бурно, словно пытаясь вырваться из груди с дикой, почти агрессивной настойчивостью. Руки начинает немного потрясывать, и Попов это замечает, внимательно наблюдая за замершем Антоном. Он всегда будет рядом, и парень это знает. Но сейчас ему определённо нужно немного личного времени и побыть одному. Поговорить с Серёжей одному. — Я сейчас, — прикусывая губу, произносит Антон. Его голос звучит низко и уверенно, стараясь скрыть свою внутреннюю нервозность. И Арсений понимает. Просто продолжает готовить, немного поглядывая на удаляющегося Шастуна. Разговор начинается с напряжённой тишины, когда подросток, пытаясь скрыть растущее раздражение, грубо бросает: — Говори. — Антон… — Серёжа, чувствуя вину и боль, пытается что-то сказать, но его голос дрожит. — Тох, меня заставили. Твой отец надавил на родителей и они… — парень судорожно вздыхает. — Они закрыли меня в комнате. Они отрубили мне связь со всеми, понимаешь? Он чуть не убил их за тебя. Они просто испугались, Антон. И я! Я тоже испугался, Тох… Прости меня. Серёжа, пытаясь справиться с нарастающим напряжением, делает короткие паузы, чтобы собраться с мыслями. Тяжёлыми ногами ступая по хрустящему снегу, он направляется в неизвестность, вдыхая морозный воздух непрерывно и глубоко. Так глубоко, что лёгкие начинает жечь от боли. Антон замирает с открытым ртом, упираясь дрожащей рукой в подоконник и напряжённо кусает губы. — Где ты сейчас? Всё нормально? Ты что-то с собой сделал? — Блять, я же не ты, — озлобленно кричит в трубку Матвиенко. Шаст не обижается. Он просто нервно переминается с ноги на ногу и не знает, что делать. Совсем не знает. Он теряется в этой ситуации, не представляя, что делать дальше. — Я ушёл из дома. Иду к бабушке. — Мы можем увидеться? — Да, — единственное, что успевает сказать Матвиенко перед тем, как Антон сбрасывает, наспех меняя шорты на серые спортивки. Подросток, явно на грани нервного срыва, бросается в прихожую, неаккуратно натягивая куртку. Движения становятся резкими и неуклюжими, руки трясутся от напряжения. На шум из кухни выходит Попов, прислоняясь плечом к стене. — И куда ты собрался на ночь глядя? Что с Серёжей? — Мне нужно идти, — грубо бросает Шастун, завязывая шнурки на потрёпанных вэнсах. — Завтра нельзя поговорить? — Попов, кажется, начинает злиться. Пытается встать между Антоном и дверью, но тот стискивает зубы до скрежета. Глаза сверкают гневом и отчаянием, он восклицает, срываясь на крик: — Нет, нельзя. Всё это, чёрт возьми, нужно закончить сейчас. Ему нужен я, Арс. Понимаешь? — и смотрит так пристально прямо в глаза, натыкаясь на полное непонимание со стороны Арсения. Антон хотел ещё что-то сказать, но лишь сомкнул губы в плотную полосочку и отвернулся. — Разговор окончен. — Встал и спокойно объяснил, что происходит! — теряет терпение мужчина, тоже начиная злиться. Голос становится резким, он почти кричит. Подросток взрывается ещё большим гневом. Глаза полны ярости. Ища ключи в кармане куртки, он сжимает их так сильно, что пальцы белеют. Устало прикрывая глаза, Антон всё же вылетает из квартиры, громко хлопнув дверью, и, не дожидаясь лифта, перепрыгивает через ступеньки, несясь к дому бабушки Серёжи. Где когда-то на старой советской площадке они вместе проводили долгие часы, сидя на потрескавшихся качелях и обсуждая свои заботы. Антон бежит со всех ног, не замечая, как в окно за ним следят два голубых океана, наполненных растерянностью и тревогой. Попов уже просто не знает, как справляться с этим трудным, порой доводившим до неконтролируемой ярости подростком. Антон сам по себе взбалмошный, неусидчивый, малость дерзкий и импульсивный парень. Но Арсений знает, каким Антон может быть рядом с ним. И что сделать ради того, чтобы удержать его Антона, такого тихого и спокойного мальчишку, мужчина просто не понимает. Хотя, наверное, это будет уже не Антон. Не тот Антон, в которого Арсений влюбился до глубины души. Шастун задыхается, когда добегает до площадки и резко останавливается, видя на этих сраных скрипучих качелях сгорбившегося Серёжу. Он упёрся локтями в колена и уронил голову в раскрытые ладони, тихо покачиваясь. Эмоции, так резко завладевшие парнем, начинают бурлить в крови, кидая непрекращающиеся импульсы в мозг. И вот он уже уверенно шагает по направлению к другу, всё ещё запыхавшийся, растрёпанный, с мокрой головой и мрачным выражением лица. Нет, он рад. Рад увидеть своего хвостатого вновь. Рад, что они не перестали общаться, не смотря на всё произошедшее между ними. Но все те острые слова, полные упреков и гнева, с яростью брошенные в адрес Антона, оставили неизгладимый след на их отношениях. В них была доля правды, и Шастун просто так это не оставит. Увидев ушастого, Серёга встаёт, смотрит внимательно, не отводит взгляд ни на секунду. Так же как и Антон. Они здороваются звучным хлопком, а после подросток с силой притягивает Матвиенко к себе и обнимает. — Зачем бежал, придурок, — вцепившись в Антона, язвительно кинул хвостатый, чуть скривив губы в едкой усмешке. — К тебе, идиот, — злобно бросил Шастун, прикрыл глаза и крепче, по-братски приобнял друга. — Чтобы пизды вставить, — и в тот же момент он резко втащил другу по лицу, чувствуя, как кулак прорывается сквозь плоть и кости. Рука сама по себе сжалась и развернулась в повторный мощный удар, разбивая Матвиенко губу. Нос хрустнул под тяжестью кулака, и яркая красная струя хлынула по подбородку, капая на чёрную куртку. Ответный удар пришёл сразу — Серёга ответил тем же, не позволяя себя опустить. Теперь уже его кулак встретился с лицом Шастуна, оставив его с разбитым носом и кровоточащей губой. Их драка была жестокой и бескомпромиссной. Каждый удар был ответом на прошлые обиды. И хотя кровь хлестала, а лица покрывались синяками, для друзей это было лишь выплеском накопленного гнева и разочарования. Никто не смел останавливаться. Сейчас они — Матвиенко и Шастун. Друзья, для которых драка была единственным способом выразить беспокойство друг за друга и разъяснить ситуацию. — Извини, не сдержался, — хмыкает Антон, глотая солоноватую жидкость, и откидывает голову назад, дабы остановить кровотечение. — Да ничё, у тебя вон бровь рассечена, — криво улыбается Матвиенко, стирая тыльной стороной ладони кровь с нижней губы. — Твою мать, меня Попов убьёт, — шипит Шастун, хмуро косясь в сторону друга, но тот лишь пожимает плечами. — А меня бабушка. Они мирно садятся на качели, выдерживая минутную паузу, где каждый обдумывает свои следующие слова. Ветер задувает в воротник, пронзая тело жгучим холодом, обдувает сырые волосы, смахивая мокрую чёлку на лоб. На колени приземляются пушистые хлопья снега, и мир будто покрывается дымной тьмой, заставляя уйти в себя. Но подростков ждёт разговор. Серёжа начинает разговор первым. Немного мнётся, всё так же морщится от резкой боли в лице, рукавом закрывая нос, из которого продолжает сочиться кровь, и смотрит на Антона, которому, кажется, вообще до фени на свой вид. Он даже не пытается её остановить. Ему всё равно влетит от Арса, что ж теперь поделать. Просо мрачно сидит, не двигаясь, и смотрит в одну точку. — Как у вас с Арсенькой? Антон переводит на него всё тот же опустошённый взгляд с нотками «Чё блять?». — Ты реально о нём сейчас хочешь поговорить? — кривится парень, на что Матвиенко неопределённо пожимает плечами, и Антон с тяжёлым вздохом всё-таки отвечает: — Ничего нового. Всё также меня терроризирует, контролирует и любит. Недавно ездил к отцу, — оба на секунду затихают. Антон — потому что это всё ещё остаётся для него несколько травмирующим моментом. Серёга — потому что каждое слов о Шастуне старшем, теперь отзывалось криками и недвусмысленными угрозами в адрес его родителей. В его адрес. Было страшно. За себя, за маму с папой. За Антона. — Он его чуть не придушил. Отомстил, Серёг. За нас всех отомстил. — Бля… Даже не знаю, что сказать, — он лишь удивлённо приподнимает брови, мотая головой. — Как… рука? — Да нормально. Гипс сняли, заживает потихоньку. Они ещё пять минут без перерыва разговаривали о всяком. О Арсении, о том, где и как теперь будет сбежавший из дома Серёжа. Он предлагал выкурить по сигаретке, но Шаст отказался. Отказался, потому что пообещал Попову. А сегодняшний день вполне отвлёк и дал забыть все те ужасные моменты. Они ещё много о чём болтали, пока телефон ушастика не начал разрываться от звонков Попова. — Фак. Ладно, мне пора, Серёг. Звони, пиши, ещё встретимся, — Матвиенко хлопает по протянутой ладони, слегка приобнимает друга и молча уходит к бабушке, пока Антон быстро уматывает к злому, расстроенному и рассерженному Арсу. Или Арсению. Или вообще Арсению Сергеевичу. Шастун пока только гадал, кто перед ним восстанет, придя он домой.***
Антон тихо закрывает за собой дверь, неуклюже разувается, наскоро снимает с себя куртку, которую даже не удосужился застегнуть, и проходит в кабинет, где в приглушённом свете напольного светильника на диване сидел Арс, чем-то очень занятый в ноутбуке, расположившимся у него на коленях. Он хмуро вглядывался в блёклый экран, быстро перебирая длинными пальцами по клавиатуре, и даже заметив мнущегося на пороге комнаты Шастуна, не обратил на него никакого внимания. Антон закусывает разбитую губу и тут же морщится, тихо шипя от боли, расползающейся по всему лицу. — Иди ешь, — единственное, что говорит Попов, не отрывая взгляд от ноутбука. — Арс, прости, — пищит парень, прикусывая щёку изнутри. Его голос немного дрожит, и он не знает, от чего больше: от недавней драки и пережитых вновь эмоций, или от того, насколько виноватым чувствует себя перед Арсением, когда оставил его одного в полном недоумении так ещё и накричал. Шаст считал себя просто конченной мразью, искренне надеясь, что таким не предстаёт сейчас в глазах Арса. Хотя, наверное, это было бы правильно. — Иди ешь, Антон, — Попов не кричит и не агрессирует, как это делал Шастун. Он просто говорит настолько твёрдо и уверенно, что парень молча кивнул и поплёлся кушать несостоявшийся ужин. На кухне больше не царит та домашняя атмосфера. Здесь холодно и темно, будто он вошёл в свою душу. Ледяная дрожь окутывает всё тело, мерзко прилипая к оголённым рукам, охватывая шею, подбородок, нос, которые стягивает засохшая, почти чёрная кровь. Антон проходит глубже, застывая на полушаге, тяжело выдыхает, хватая рукой большой нож, чтобы нарезать булку. Тут же берёт и доску, начиная суетливыми размашистыми движениями её нарезать. Он будто вымещал на булке всю накопившуюся усталость и оставшуюся злость. Губы поджаты, все мышцы напряжены, словно под дулом пистолета. Однако вот никто не спускал курок. Антон грубо сжимает одной рукой край булки и резко проводит по ней ножом, который от яростного напора соскакивает, мазнув лезвием по фаланге указательного пальца. Парень моментально отбрасывает нож, звонко отъехавший на середину стола, и шипит, словно вот она, та самая невозможная боль. Критическая точка, после которой все эмоции мигом вырываются наружу. Тоша облизывает палец, тут же прочувствовав разбитые нос и губу. Всё разом начало болеть, будто до этого из последних сил сдерживало себя. Накатила бешенная слабость и какая-то натуральная неконтролируемая истерика, словно все проблемы свалились разом. Словно до этого Антон воспринимал всё смутно, расплывчато, неясно. Словно тогда он ещё мог держать себя в руках. Он опирается плечом о холодильник и тихо морщится, пытаясь не разрыдаться. Лишь тихие всхлипы доносятся из кухни, где полностью потерянный и до ужаса уставший Антон стоял, крепко зажимая палец рукой. Попов всё слышал. Он не торопясь, проходит на кухню, немного замедляясь в дверном проёме, но, видя избитого, всего в крови и чуть не плачущего Антона, сдерживать себя не удаётся. Арс подходит сзади, бесцеремонно прижимает стоящего боком Антона к себе, утыкаясь носом в макушку, и успокаивающе поглаживает по спине, прикрыв от усталости глаза. Да, он тоже устал, тоже измотал себя вечными переживаниями за Антона. Но всё равно готов был быть рядом. Всегда готов. Почувствовав мужчину так близко, оказавшись в его надёжных объятиях, Тошу прорывает. Он разрыдался, будто девочка, громко всхлипывая и не сдерживая себя. Он больше не может. Он устал морально. Он устал физически. И Попов это считывает в миг. Брюнет об этом знал и, более того, видел собственными глазами, всегда находясь рядом с Антоном. Он не обижался на него. Никогда не обижался. — Арс, я уста-а-ал, — отчаянно тянет Антон, и голос его пронизывает до костей. Но Арсений молчит. Просто ещё сильнее впивается пальцами в трясущиеся плечи, задевая порезы, и утешающе целует в висок. — Пойдём со мной, Тош.
