Весна расцветёт в Петербурге

      Утро. Позднее январское утро встречает парней намертво прилипшими друг к другу. Из-за неспокойной ночи Антон вжался в мужчину всем телом, уткнувшись носом тому в бок, и сладко-сладко сопел. Иногда вздрагивал, иногда пинался, закидывал свои длинные лапки на Арсения и довольно улыбался во сне.       «А может, он совсем не спал?» — пару раз за ночь возмущался про себя Арсений, вот-вот намереваясь скинуть Антона на пол. Но видел едва заметные в потемках ямочки на его щеках и слипшиеся глаза. Сам улыбался, сам притягивал подростка ближе. И вновь засыпал.       — Арс, мне жарко, — едва выговаривает мальчишка, крепко прижатый к горячему мужскому телу жилистой рукой. Арсений морщится и показательно закатывает глаза.       — Всю ночь не давал мне уснуть и ещё хватает совести жаловаться, — не открывая глаз, бурчит Попов, слабо отталкивая одной рукой улыбающегося Антона на край кровати.       За завтраком Шастун за обе щёки уплетает самые сытные и вкусные сырники, куда бахнул половину сгущенки и запивал всё это чаем с тремя ложками сахара. Арсений, смотря на это, тихо морщился, глотая крепкий кофе.       — Мне сегодня домой нужно будет съездить, — с набитым ртом произносит Антон и широко улыбается, но тут же прикрывается рукой. Смущение мигом озаряет покрасневшее лицо, и Тоша неловко отводит взгляд в сторону. Небось, противно выглядит. Глупый! Зачем так делать!       Для кого противно, а Арсений умиляется, склоняя голову набок. Прелесть.       — Фто? — заметив на себе улыбчивый взгляд, промямлил парень, стараясь проглотить хотя бы часть еды.       Мужчина буквально зарычал, пряча лицо в ладони, откуда из-за двух растопыренных пальцев виднелся лишь один глаз и кончик расплывшихся в широкой улыбке губ. Теперь усидеть на месте и не чмокнуть этого сытого хомячка в заполненные щёчки было куда труднее. Но он всё же взял себя в руки и серьёзно произнёс «Зачем тебе домой?», делая небольшой осторожный глоток горячего кофе.       — Мама, — коротко отозвался Антон. — Она не отвечает, — лицо парня как-то слишком быстро приняло крайне озабоченный вид. Будто он раннее об этом совсем не думал и только с этими словами осознал, что на самом деле произошло. — Даже с Новым годом не поздравила, — подросток болезненно кривится, опуская голову вниз. Вилка выскальзывает из его ослабевших пальцев, звонко соприкасаясь с тарелкой. Но до неё никому нет дела. Только от звона оба вздрагивают. — Я отправлял сообщения, звонил, но ничего. Может, она занята. У нее часто так бывает, — пожимает плечами мальчишка, устало отодвигая от себя чай. Смотрит побитым щенком на Арсения, ожидая поддержки, а тот хмуро зыркнул на Антонов телефон, задумчиво облизывая нижнюю губу.       — Или она просто решила дать себе передышку. Ты иногда тоже уходишь в себя, и фиг до тебя дозвонишься, знаешь ли. Всё хорошо будет, — мурлычет Арсений и чуть наклоняется над столом, стараясь заглянуть во вновь посеревшие зелёные глаза. Но Антон слишком умело их прячет. Опять. Словно что-то предчувствует.       Сердца ребёнка и матери всегда будут биться в унисон. Их не существует поодиночке. Ритмы слились в одну мелодию, что звучит где-то за пределами слов. Они слышат друг друга даже в тишине. И кажется, ничто не сможет разорвать эту тихую нерушимую нить. Но даже у самой бесконечной мелодии есть своя пауза…       — Мне нужно будет отъехать по работе, — тяжело выдыхает брюнет, косясь на мальчишку. — Я не смогу тебя отвезти. Может, завтра вместе съездим? — тихо спрашивает Арсений.       Смотря на полного мрачных раздумий Антона, в нём что-то оборвалось. Улыбка Шастуна так много значила для него. Была такой же неотъемлемой частью жизни, как воздух. Жаль только, что заполучить её в последнее время было почти невозможно.       — Нет, Арс, не нужно, правда, — встрепенулся Антон. Он попытался улыбнуться, но в итоге вышло что-то больше похожее на болезненный оскал. — Я сам.       Арсений замолк. Уткнулся в чашку с остывшим кофе и мысленно копнул вглубь себя. Что-то неприятно царапало изнутри. Он что-то упустил, но никак не мог вспомнить, что именно. На лице только отразились бессмысленные попытки тяжёлых раздумий, а после Антон резко вскочил и засобирался, словно больше не мог терпеть. Казалось, что одного его не стоило отпускать. Что? Что могло бы случиться в его собственном доме, не считая отца? Майя… Арсений нахмурился. Что? Что Майя? Он с силой ударил сжатым до предела кулаком по столу и вылетел из дома. Сегодня действительно было очень много дел. Но разве все они были важнее Антона?

***

      Шастун добредает до дома в глубоком трансе. Голову забили толпы неприятных мыслей, и он просто доверился ногам. А они благосклонно вели его по выученному за месяц новому маршруту: от Арсеньевского дома к своему. Хотя для Антона давно уже размылась эта граница между «своим» домом и «Арсеньевским». Он у них теперь один. Официально.       В груди клокотало странное беспокойство, а с лица не спадали морщины тревоги, смешанной с удручающим непониманием. Он поднимает голову вверх, уже стоя напротив железной двери со встроенным домофоном. Дыхание отчего-то сбивается: кажется, лёгкие тоже испугались и заныкались поглубже. Глубокий, насколько это было возможно, вдох и судорожный выдох. По обыкновению мерзкое пищание двери, каждый божий раз надолго заседавшее в ушах и раздражающее барабанные перепонки. Быстрые шаги вверх по короткой лестнице. Лифт. Десятый этаж. Тёмно-коричневая незапертая дверь. Антон нахмурился пуще прежнего, аккуратно переступая порог. Рот сам по себе приоткрылся, понемногу хватая спёртый воздух. Парень проходит вглубь гостиной, не разуваясь — сейчас это кажется бессмысленным. Сейчас на это попросту нет времени. На диване сидит отец. Он болезненно ссутулился, и Антон издалека заметил его нездоровую бледность. Хотел подойти ближе, что-то сказать, но ноги не двигались, а губы слабо зашевелились, не подавая голоса. Антон так и замер на пороге гостиной, слегка оперевшись согнутой в локте рукой о дверной косяк. В дрожащих пальцах отца затрясся белый лист, который из-за расстояния Антон пока не мог рассмотреть. Он хлопал глазами в тщетных попытках оторвать ноги от пола и ничего не понимал.       — Ты виноват в её смерти. Если бы не доводил каждый раз до белого каления, она была бы жива. Если бы пятнадцать лет назад она не получила тяжёлый удар по голове качелями, когда тебя, выродка маленького, на площадку повела, она была бы с нами, — по комнате прошёлся стылый холодок, а вместе с ним и хриплый, обвиняющий голос отца. Он всегда отличался своей звонкостью и резвостью. Навевал страх, заставлял подчиняться. Однако сейчас, сиплый и бесцветный, он заставил сына единственный раз забеспокоиться об отце. Не испугаться. Вовсе нет.       — Смерти к-кого? — задыхаясь, вымолвил Тоша, хватаясь за косяк покрепче.       Ноги теперь не то что идти отказывались, они шатались, словно подрезанные ножки старого гнилого стула, грозившиеся вот-вот отвалиться. Сейчас он сделал свой последний судорожный вздох. Подошёл ближе, выхватил бумажку из онемевших рук отца и принялся вчитываться в текст, пока буквы перед ним размывались и плыли, словно издеваясь. — Мама, — встревоженно выдохнул Антон хрипло и слабо, когда жирным печатным шрифтом прочитал её инициалы в верхнем правом углу.       «Глиобластома головного мозга». Чёрным по белому. Ещё несколько сухих медицинских формулировок, как гвозди, забивали в его разум одну-единственную мысль:

Её. Больше. Нет.

      Пальцы сжимались сильнее, оставляя глубокие складки на тонкой бумаге. Мир замедлился. Воздух стал густым. Глухой комок боли поднялся к горлу, грозя разорвать его изнутри. Антон, как рыба, то открывал, то закрывал рот, со скопившимися в уголках глаз слезами, смотря на безжизненного отца. Почему? Почему её уход так повлиял на него?       — Зачем ты начинаешь это показушничество? — твёрдо произносит парень, хоть и чувствует, как всего потрясывает от злости на отца за этот дешёвый спектакль. — Я в курсе про твою любовницу, — сказал он с такой высокомерной интонацией, что слова зазвучали как упрёк. — Я всё знаю, па-па, — произнёс он по слогам, едва слышно. — Ты тратил на эту… — Антон закрывает глаза, шумно вдыхая душный воздух ноздрями и на выдохе выкрикивает: — на эту шалаву огромные бабки, когда мог оплатить лечение маме! Мог спасти её… А теперь ты устраиваешь этот театр с горем и сожалением — зачем? — сходит на хриплый шёпот подросток, когда осознание её смерти тяжестью оседает на дрожащие плечи.       Антон не мог молчать. Внутри всё кричало. Лицо Андрея Владимировича исказилось ещё большим гневом.       — В чём ты пытаешься меня обвинить, подлец? Это ты её добил! Ты её убил своими проблемами! Слышишь?! Ты!       Отец рванул вперёд, прямо на сына, что больше не прятался от тяжёлых кулаков. И вряд-ли он вообще сейчас понимал что-либо помимо маминой смерти. Помимо того, что её больше нет. Нет и никогда не будет… Кулак Андрея Владимировича пришёлся в скулу, с хрустом ломая тишину. Резкая боль прокатилась по лицу, и юноша повалился на пол. Ковёр весь в редких каплях крови, засохших и совсем новых. Мальчишка слепо хватается за его короткий белоснежный ворс и с тяжестью осознаёт происходящее. То-ли привык уже не отвечать ударом на удар, то-ли бесполезно всё это. Лучше бы убил. Прямо сейчас приложил об угол стола и разошлись бы мирно. Антон к маме, а этот… а этот бы оправдал себя и свои поступки огромными бабками. Только это было бы уже совсем не важно.       Глухие удары ног в грудь и живот вытесняли воздух из детских лёгких. Каждое движение отца было пропитано ненавистью, и с каждым ударом Антон ощущал себя всё меньше и слабее. Он пытался прикрыться руками, но отец схватил его за волосы и всё-таки ударил головой о край стола. Правда, не так сильно, как тот хотел. Из рассечённой кожи побежала кровь, тёплая, густая, заливающая глаза. Левый висок взорвался пульсирующим огнем, и от этого огня разлилась тяжёлая липкая слабость, которая выжигала силу. Запах железа смешивался с гнилым запахом алкоголя, и желудок сжался в попытках очиститься, но те были лишь ложными позывами.       Отец остановился также быстро и неожиданно, как и начал эту одностороннюю битву, необходимую лишь для успокоения его взбунтовавшихся нервов. Отлетел к стене, и крики его слились в глухой бессмысленный поток звуков. Антон уже ничего не чувствовал, только тупую глухую боль и сковывающий страх, который сжимал его в своих объятиях. Он медленно уползал в свою холодную пустую комнату, утыканный синяками и кровавыми разводами, глядя вперёд, но ничего не видя. Комната кружилась перед глазами. Внутри была только пустота, такая же бесконечная и тёмная, как этот день.       — Почему, мам? — вырвалось изнутри, словно вопль больного зверя, когда он медленно присел на край кровати, уткнувшись в окно.       Антон сорвался на крик, полный отчаяния и бессильной злобы. Это был не крик человека — это был рёв, разрывающий воздух, полный сломанных надежд и беспомощности.       — Мам… Мамочка, — продолжал надломлено хрипеть подросток, сдирая волосы, царапая кожу предплечий. Морально умирая в этот момент.       Он обхватил голову руками и медленно осел на пол. Потом отполз к стене. Его дыхание стало прерывистым, хриплым, будто он задыхался. Спина скользнула по белым обоям, и Антон притянул колени к груди.       — Я… Если бы я только знал… — его голос дрожал, едва различимый, словно растворённый в тихом шёпоте.       Антон начал раскачиваться вперёд-назад, загнанный в угол собственными мыслями. Ему казалось, что боль в груди сейчас разорвёт его на части. Слёзы лились ручьями, оставляя влажные следы на лице. Он хватал себя за волосы, как будто хотел сорвать их, стиснул кулаки до боли, до крови под ногтями.       — Это я виноват… Это всё я… Если бы я… — его голос надломился, переходя в хрип. Он корчился на полу, как раненое животное, глядя в пустоту глазами, полными отчаяния. В голове не переставая стучало одно: она мертва. Она не вернётся.       В какой-то момент силы оставили его, и Антон калачиком свернулся на полу, рассеянно глядя в потолок. Тело содрогалось в беззвучных рыданиях, а разум будто выжгли до тла. Он остался один — с этой болью, с пустотой, которая сжирала изнутри. Рядом не оказалось тех, на кого он мог рассчитывать. Кому безгранично доверял себя, свою жизнь, свои мысли. Арсений… Серёжа… Они не знали и знать были не должны. От чего же тогда грудь разрывается от обиды на весь мир? От обиды на самых близких? И если бы сейчас они были рядом, Антон не подпустил бы ни одного к себе. Лежал бы тут сломленный один, продолжал разлагаться в такой далёкой и родной комнате одновременно. Медленно и мучительно умирал, но был с ней. Там, где разбросанные воспоминания складывались в пазл, греющий и дробящий сердце одновременно.       Слёзы застилали глаза, размывали всё перед собой. Антон лишь слышал глухое биение посуды из зала, где находился отец, и больше не было страшно. Избей он его до потери пульса, Антон был бы лишь благодарен, но знает, что отец этого не сделает. Громкий хлопок двери вернул подростка в реальность, а вместе с тем оповестил, что он остался в сырой и холодной квартире один. Что теперь он остался совсем один. Антон не обращал внимание на сжимающую голову боль, от которой немело всё тело, как не обращал внимание на стекающую по виску струйку крови и небольшую красную лужицу под ним. Голова налилась тяжестью, а потом начала неметь, и Антон прижал её к прохладной стене. Этот странный холод медленно расползся ниже — шея, плечи, руки.       Пустой взгляд вновь обратился к окну. К мрачному небу за ним, покрытому сплошной серой тучей с лёгкой дымкой и немой вопрос застыл на губах: «Почему со мной?». Но небо молчало, а ветер продолжал тихонечко подвывать, точно в унисон его разбитой души, которая трещала по швам, словно стекло, готовое разлететься на сотню осколков. И Антон расстроенно отвернулся. Налитые кровью глаза с лопнувшими капиллярами, от которых белки напоминали сырой потрескавшийся мрамор, изъеденный болью и усталостью, вдруг встретились с острым кончиком ярко-белой бумажки, что торчала из-под его подушки. Кровать была впервые застелена так ровно, без складок и изъянов, что Антон сразу понял, в чём было дело. Она была здесь.       Тоша вскакивает так быстро и резко, что на пару секунд в глазах темнеет, а тело сводит тошнотворная боль. И он вот-вот опять рухнет на этот ледяной пол, но вовремя успевает схватиться за край кровати и удержать себя на шатающихся ногах. Пальцы не шевелились, еле разворачивая сложенную вдвое бумажку, борясь с желанием скомкать её и с силой кинуть в стену. Дыхание прерывается, и горло сковывает от подступающих слёз. Если он сейчас не остановится, начнётся неистовая истерика.

«Антон. Мой маленький мальчик…

Прости меня за то, что я не смогла быть сильной. Прости, что молчала. Что не сказала раньше. Болезнь… она сильнее меня. Скоро её не станет. И меня тоже.

Помнишь, как ты чуть не потерялся маленький в торговом центре? Как ты испугался и бегал по всем магазинам, искал нас с папой, а когда спрашивали, как меня зовут, серьёзно отвечал «Мама». Я тогда думала, что с ума сойду быстрее, чем ты найдёшься. А теперь… я теряю тебя, но по-другому. Ты уходишь, а я за тобой. Только ты — к жизни, а я… Не думай об этом, малыш. Мне здесь хорошо! А тебе должно быть хорошо на Земле. Молодым дорогу, помнишь?

Но ты не одинок, потому что у тебя есть Арсений. Тот, кто я знаю, видит и понимает тебя. И когда я вижу, как он поддерживает тебя, как он смотрит на тебя с пониманием, нежностью, которых я уже давно не испытывала, мне кажется, что и я не одна. Этот парень… Арсений — дар небес. Он видит тебя таким, какой ты есть, и не боится этого. Он — твоя поддержка, Антон. Твой свет. Твоё будущее. Пусть он станет твоим солнцем. И моим тоже. Я больше не буду заслонять твой свет.

Мне так больно, сынок. Невыносимо. Как будто сердце разрывается на части. Но ещё больнее от мысли, что ты будешь страдать. Прости меня за всё. За все мои ошибки, за все мои слабости. Ты — моя самая большая любовь. И моя самая большая боль.

Живи, Антон. Сдай этот чёртов экзамен по математике! Поступи в самый лучший университет и будь, наконец, счастлив без наркотиков. Это всё, о чём я прошу.

Твоя мама»

      Это весь мир затих или Антон оглох? Он то по итогу остался самым счастливым или самым несчастным? Что там мама писала? Антон уже не помнит. Видит только засохшие крупные капли, размывающие последние пару строчек, и добавляет к ним свои. Почему только сейчас он прочувствовал всю её любовь в скулящем сердце, в пальцах рук, подрагивающих от тремора, в тёплой боли, сковывающей всё его тело… Вроде стоит, пошатывается, слабо улыбается краешками губ, но внутри умирает последнее. Умирает то, что никоем образом не принадлежит восстановлению. Каждое движение отзывалось болью: рёбра ныли от ударов, а грудь стягивали багровые синяки, ссадины, кровоточащие раны. Выяснилось, что даже кровь внутри него двигалась медленно. Густая, застоявшаяся. Он хотел что-то сказать, но голос застрял где-то в горле, превращаясь в глухое хрипение. Учитывая, что каждое слово — попытка последний раз обратиться к маме и уяснить всё-таки, что её больше нет, могли сломать его изнутри. Он улыбнулся просто потому, что иначе пришлось бы разрыдаться. А слёзы… их просто не осталось.       Его взгляд был пустым, как у человека, который уже попрощался с этим миром, но тело почему-то всё ещё продолжало функционировать. С великим трудом и болью, с нехотением, с тяжестью, с натянутыми, как струны мышцами, с онемением в конечностях, но функционировало. Как на зло. Спина согнута, плечи опущены. Кажется, его невидимо били снова и снова, даже сейчас. Он стоял, еле дыша, пока тело пронзали разряды тока, ощущая, что каждое мгновение могло стать последним. Он одновременно был рад и панически боялся, что может упасть и больше никогда не встать. Хотя так было бы проще.       И с этой же короткой натянутой улыбкой Шастун сделал два неровных шага в сторону, кончиками пальцев слабо удерживая проклятую бумажку, и дрожащей рукой потянулся к ручке окна. Абсолютно каждое действие казалось мучительно трудным и тяжёлым. Лицо побелело, глаза растеряли всю свою зелень, помрачнели, посерели, опустели, как и душа. Антон теперь видел лишь один выход. К ней.       Встал коленками на подоконник, глубоко вдыхая морозный воздух. В следующую минуту уже аккуратно присел, безвольно свесив ноги вниз. В голове сплошная пустота. Первый раз такая приятная и успокаивающая. Тревожили только воспоминания о маме. Она лишь напомнила о едином случае, а Антон, не переставая, вспоминал всё, вплоть до момента неотрывных объятий в прихожей у Арсения. Склонил голову на бок и подумал, что даже представить не мог, что когда-то видел её последний раз. Ни страха, ни боли — только какое-то странное, обманчивое спокойствие, как будто всё, наконец, закончилось. Ветер трепал его волосы, пробирался под кофту, холодными пальцами скользя по коже. Шастун закрыл глаза, и в этот момент всё вокруг будто замерло. Казалось, что даже сердце перестало биться. Вдох. Выдох. Не жмурясь и не страшась последнего шага, Антон высунул торс на улицу, где летящие в миг, кажется, сотни снежинок тут же засыпали кудрявую русую макушку. А перед глазами — силуэт Арсения. Голубые океаны вместо глаз, тяжёлый и неодобрительный взгляд. Шастун болезненно морщится, чуть отворачивая голову в сторону от ветра и… от Арсения. От его укоризненного образа с нахмуренными бровями и холодным взглядом, заставляющим чувствовать себя виноватым.       — Ты простишь меня, Арс? — еле слышно спросил мальчишка дрожащим от подступающих слёз голосом. — Знаю, простишь. Ведь я облегчу себе страдания, а значит, и тебе облегчу, — прошептал парень и поспешил, наконец, открыть глаза, избавляясь от тяжести его взгляда, руками выталкивая себя в окно.       Но вдруг что-то крепкое и тёплое охватило его торс, резко и настойчиво, словно невидимые крылья сомкнулись вокруг. Антон резко распахнул глаза, но ничего не понял. Руки. Сильные и дрожащие, сжали его, отрывая от края. Ещё минуту назад его расслабленное тело напряглось. Антон сопротивлялся, будто его не вытаскивают, а силком сталкивают в глубочайший обрыв.       — Отпусти! Я должен быть с ней! — его голос звучал хрипло и неровно, как будто каждое слово проходило через твердые осколки внутри. — Мам… — прошептал Антон, почти беззвучно, но голос оборвался.       — Что ты творишь, мать твою! — в его восклицании смешались испуг и отчаяние, словно он до последнего не мог думать о происходящем. Этот крик сотряс воздух, словно оживляя всё вокруг. — Посмотри на меня, Антон! — звучало где-то далеко-далеко от Антона, словно Попов не кричал, а бормотал себе под нос никак несвязанные слова.       Тепло этих рук, их отчаянная сила, их безмолвная мольба — они разрушили его иллюзию спокойствия. Антону не дали уйти. Антона потянули назад, к жизни, которая ещё сильнее сдавила его грудь.

***

      Арсений вдавил педаль газа в пол и, крепко сжав обеими руками руль, ехал до первого светофора, лишь на нём позволяя себе немного расслабиться. От излишнего напряжения в теле и сведённых чуть-ли не вместе бровей казалось, что лицо скоро сведёт судорога, потому он проводит по нему едва дрожащей ладонью и резко выдыхает, словно кто-то ударил под дых, выталкивая из лёгких последний воздух.       Он мчался по утренним пробкам Питера. Телефон прилип к уху. Дела, встречи, клиенты — все плыло перед глазами, как в калейдоскопе. Новые ученики, предложение стать учителем в онлайн-школе. Всё это сводило с ума, особенно после отличных выходных с Антоном. Спящий, он был таким же маленьким, как воробушек, уютно прижавшийся к руке. Мягкие черты, хрупкие плечи. Растрёпанные мягкие волосики, торчащие в разные стороны, как пушок на крыльях ещё не оперившегося птенца. Антон тогда повернулся к нему во сне, уткнулся носом в ладонь, словно в поисках тепла, а Арсению стало больно от того, как сильно он его любит. С прикрытыми глазами и мягкой, еле заметной улыбкой, с уст слетает лишь до бесконечности мягкое и нежное:

Антон…

      Мужчина улыбнулся сам себе, крепко зажмурившись и не переставая глупо улыбаться. Сколько можно испытывать настолько безграничную любовь к этому мальчишке? Словно ему пятнадцать, и в разгар пубертата он вдруг нашёл свою единственную, свою первую любовь. Столько чувств смешались внутри, а растрёпанного Антоши, как на зло, рядом не оказалось. Или наоборот, к лучшему? Он бы просто задушил бедного своим приливом нежности.       Уже пятый красный светофор и супер медлительная бабушка, только-только ступившая на дорогу и неспешно перебирающаяся через полосу. Кажется, сейчас у всех автомобилистов глаза закатились так высоко, что можно было бы пересечь орбиту Луны. Мужчина скрестил ладони на руле, положив на них подбородок, и отстранённо наблюдал за бабкой, что медленно тащилась через всю дорогу, пока вдруг не вспомнил слова Антона: «Мама. Она не отвечает». Это «не отвечает» неприятным эхом отдавалось в голове. Что-то было не так. Непонятное тревожное чувство, как предчувствие беды.       Будучи уже в кабинете, за столом, перебирая документы, Арсений попытался найти зацепку, но мысли путались, кружились, как стая беспризорных птиц. Почему не отвечает мама Антона? Почему не отвечает сам Антон? Хоть Арсений и звонил ему уже тысячу раз…       И тут, словно вспышка молнии, всплыло забытое воспоминание. Больница… Майя… Тот день, когда Арсений случайно встретил её в коридоре с бесконечным количеством дверей. Она выходила из… он точно помнил! Он точно помнил… Мужчина на мгновение перестал дышать и замер. Онкологического отделения. Боязливая и слабая, не выдержавшая тогда его взгляда и прерывающая любые разговоры на эту тему в дальнейшем. Но Арс догадался. Все кусочки пазла в голове сложились. Тревожное чувство, до этого неопределенное, обрело форму. Лоб покрылся холодным потом. И если не отвечает — значит, случилось что-то ужасное. Глаза широко распахиваются, и в следующую секунду он уже бежит по ступеням вниз, общей рассылкой отправляя короткое: «Уехал по семейным обстоятельствам». Попов гонит по заснеженным улицам, пропуская редких пешеходов, вышедших на прогулку пасмурным январским днём, а сам тихо молится, чтобы с Антошей всё в порядке было, хоть надежда на это угасала с каждой минутой.       Колёса с визгом останавливаются возле машины Шастунов и Арсений выбегает, тяжёлыми шагами направляясь к железной двери. Благо, Майя оставила ему запасные ключи. И только теперь Арсений понимает, зачем… Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Незапертая дверь сразу пробудила в нём ещё больший ужас. Он шагнул в квартиру, в застывший кошмар тишины. Потом — в комнату к Антоше, откуда дул стылый ветер, не суливший ничего хорошего. И он застыл на пороге, словно следующий шаг мог стать точкой невозврата, потому что вот он, громко рыдающий Антон у распахнутого окна, лишь кончиками пальцев держащийся за оконную раму и вот-вот соскользнувший вниз. А дальше всё как в тумане. Последнее, что Арсений увидел — как Антон выталкивает себя из окна, словно почувствовал проросшие в спине крылья. Ангел недоделанный.       Это мгновение — вечность. Мир исчез. Осталась только эта картина: хрупкая фигура на фоне серого неба. Мысль о провале всего, за что он боролся, что создавал, все его планы, всё его будущее — всё рухнуло в один миг. Он бросился к Антону. Не думая, не подбирая слов, не оценивая риски. Две руки, напряжённые до предела, схватили Антона за торс, с силой утягивая за собой в комнату. Злость от осознания, что мальчишка ещё и сопротивляется этому, вскружила голову. Они вместе упали на колени на холодный пол в смятении чувств и слёз. Тело Антона билось в его руках, словно маленький воробушек, готовящийся к последнему взмаху крыльев. Страх, непередаваемый, бесконечный, дрожью пронзал Арсения до костей. Страх не только за Антона, но и за себя, за то, что он мог не успеть, не спасти, не удержать. И что все его усилия, его любовь, его жизнь окажутся бесполезными. Всё, что он делал, было бы ничтожным по сравнению с этой бездной, в которую Антон пытался шагнуть.       — Господи, Антон… Тош, что случилось? — беспорядочно скользя тёплыми ладонями по мокрому от крови и слёз лицу подростка, Арсений стянул с кровати плед, завернув в него мальчишку, и грубо сматерился, увидев всего зарёванного, с полопавшимися капиллярами и рассечённым виском его Антона. Антона, ещё пару секунд назад тянущегося не к нему, а к окну. Тянущегося к суициду, к навсегда последнему шагу и не обращая никакого внимания на шанс спасения в лице Арсения.       Взял край пледа и приложил к кровоточащему виску, за спину притягивая Антона ещё ближе к себе. А тот обмяк, словно безвольная тряпичная кукла, и только ручками потянулся к своему свету, залезая к нему на колени.       — Антош… посмотри на меня, пожалуйста, — но Антон прячет лицо в его груди и каждый раз судорожно всхлипывает, до беления костяшек сжимая в руках белую футболку под чёрным пиджаком и Арсений медленно закрывает глаза. — Чёртов мудак, — сквозь сжатые зубы процедил мужчина, оглядываясь по сторонам. Кулаки сжимались при одной только мысли, что Андрей Владимирович снова что-то сделал с Антоном. Но Антон сидит рядом и Антон наглядный тому пример. Большой и указательный пальцы тихонечко сжимают юношеский подбородок, и Арсений вертит голову мальчишки в разные стороны, втягивая побольше воздуха. Он сейчас мальчишке нужен, а не на разборках с горе отцом.       Руки крепко сцепились за трясущейся спиной, притягивая к себе, укрывая в своих объятиях, исцеляя, стремясь защитить и уберечь от жестокости мира, с которым Антон вновь столкнулся… Какого это — разбиться, когда только-только начал собирать себя по кусочкам? Арсений даже представить себе не мог, но у самого сердце разрывалось от этих душераздирающих всхлипов в его грудь, колотящегося окровавленного тела, сидящего в его руках, и маленькой бумажечки, словно перо, медленно приземлившейся рядом с ними. Пока мужчина бегло пробегается взглядом по аккуратно выведенным чёрной ручкой буквам, Антон беспомощно сжимает в кулачках его пиджак, до крови закусывает нижнюю губу и старается слиться в этих успокаивающих объятиях с Арсением. Вжимается в него всем телом, голову прячет под тем же пиджаком и рёв боли не может сдержать. Словно котёнок, чьи кости ломают кровожадные садисты.       Рыдания Антона, похожие на разрывающий душу крик, оглушали. Горло разрывалось, и в этом отчаянном вопле Арсений слышал не только боль, но и страх, и ужас, и безумную разрушительную пустоту. Он крепче прижал Антона к себе, нежно поглаживая по голове, чувствуя, как дрожь пронизывает их обоих. Лицо опухло, и глаза болели острой болью, но остановиться было невозможно. А ещё разбитый висок, ноющая боль от которого сводила голову, но была недостаточно сильной. Не такой, как разбитое сердце.       Арсений не искал банальных слов утешения. Он шептал ему на ухо обрывки фраз, похожих на молитву, на заговор, на примирение с самой тьмой:       — Ты сильный, Антон, — мягкий поцелуй в ушко и судорожный выдох Антона ему в ключицы. — Ты сильнее, чем думаешь. Мы справимся. Мы вместе, — уверял Арсений, укачивая парня в крепких объятиях, однако сам прекрасно понимал, что у Антона начинается самая настоящая истерика. — Всё будет хорошо, даже если сейчас кажется, что нет. Я обещаю, — уткнувшись губами в висок парня, шептал мужчина. Нежные, но твёрдые слова проникали сквозь плач, подобно ласковому, но сильному потоку воды, пытающемуся потушить пожар. Арсений осторожно потянул его руку к себе и сжал её, звонко поцеловав. Он знал, что физическая близость сейчас важнее слов.       Медленно, словно боясь спугнуть, он усадил подростка на кровать, ещё с минуту стоя подле него и наблюдая за состоянием. Можно ли его оставлять одного, пока мужчина сходит за таблетками и быть уверенным, что Антон не сиганёт в окно снова. После ушёл на кухню, еле откопал сильное успокоительное, вернулся и дал его Антону, а после принял решение навсегда увезти из этого дома. Тошу здесь больше ничего не держит. Мягко, словно убаюкивая бессознательного ребёнка, Арсений потащил его за собой. Он прижимал Антона к себе сильнее, чем когда-либо. Усадил на переднее сидение машины, чтобы быть рядом, откинул спинку чуть назад и сидел с ним ровно до того момента, пока Антон не уснёт.       Тихое радио разбавляло гнетущую тишину. Тоша мирно сопел в воротник куртки. Совсем уставший и бледный, как полотно… Арсений закусывает губу и старается не смотреть на него. Страшно, больно и невыносимо. В квартире Попова Антон чувствует себя спокойно. Даже в беспокойном сне ощущает, как Арсений заносит его в тёплую и уютную комнату, осторожно укладывает на кровати и раздевает. Рану на виске обрабатывает аккуратно. Боится потревожить ещё больше, хоть сам понимал, что больше то и некуда. Видит на теле гематомы, синяки всякие и кровавые подтёки, но не такие страшные, как были когда-то. Обтирает лицо, стирая испарины, аккуратно проводя мокрой тряпочкой по его лбу, и так нежно, как будто боялся лишний раз дотронуться. Антон тихо зашевелился, но Арсений не отступал, стараясь не причинить боль. Вены на висках так напряглись после истерики и истошных криков, что казались готовыми лопнуть.       А после оставил его одного. И если бы в мальчишке были хоть какие-то силы и хоть что-то живое, он определённо бы вскочил и потопал следом за ушедшим в свой кабинет Арсением. Но сейчас ему хотелось раствориться в этом мягком белоснежном одеяле, уходя от реальности хотя бы на пару часов.       Начальство недовольно его выходками, онлайн-школа ждёт ответа, Паша надоедает предложением встретиться и словно весь мир требует от Арсения того, на что он сейчас совсем не готов. Он плюхается в кресло и, тяжело дыша, потирает переносицу. Понимает, что дела нельзя отложить, но сосредоточиться на чём-то помимо его бедного мальчика, было невозможно. В голове не укладывалось, как он может заниматься с ребятами, и без того иногда выводившими из себя, когда за стенкой лежит безжизненный Антон, тихо всхлипывая и нуждаясь в поддержке. В его поддержке. В присутствии рядом именно Арсения! Которому самому сейчас необходима львиная доля сил, чтобы не упасть и продолжать поддерживать того, кто был для него всем.       От всех раздумий начинала болеть голова. И Попов уже был готов заварить себе зелёный чай, хоть немного отдохнуть, пока Тоша спит, как услышал из их комнаты всхлипы. Тихие такие, а потому было вполне возможно, что не услышал, а именно почувствовал. Почувствовал, как плохо его мальчику. А если плохо Антону, то и Арсению душу выворачивает.       Он быстро преодолевает расстояние между ними и садиться на корточки прямо перед лицом Антоши, сжимая в руке его тонкую кисть. Антон лежал на боку и смотрел в одну точку, подобно психически больному. Этот посеревший, безжизненный взгляд Арсений ещё никогда не видел. Он пугал до мурашек. Арс целует мокрую белёсую щёку, лбом прижимается к холодному лбу подростка и в глаза заглядывает, надеясь, что и Антон обратит на него внимание. Но Антон не здесь. Не с ним. Он мысленно с мамой, во множестве воспоминаний, когда всё хорошо было, в её тёплый руках и материнских объятиях. Но не с Арсом.       — Я не хочу оставаться один, — пролепетал Антон. Это был не шёпот, но настолько тихий и ровный голос, что слова звучали плоско, безжизненно, словно они были просто звуками, а не чем-то, что должно нести чувство. Не дрожь, не хрип — просто пустота в каждом звуке, словно говорящий уже давно разучился вкладывать в слова хоть что-то живое.       — Засыпай. Я буду рядом, пока ты не проснёшься, — Арсений тепло улыбается.       — Нет, Арс, ты не понял, — серость безжизненных глаз обращается к мужчине, и у того тело немеет от тревоги. — Я не буду жить без неё. Я не смогу.       Арсений застыл с широко раскрытыми глазами, нервно вдыхая спёртый воздух, и лишь попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Он надеялся, что под сильным успокоительным Антон не понимает, что несёт, что всё это чушь. Но то, с какой серьёзностью это было сказано, действительно вводило в транс.       — Тош, малыш, не надо так говорить, — короткий поцелуй в нос и лоб — попытка отвлечь подростка от этих скверных мыслей, но Антон не обращает никакого внимания. Ему нужно выговориться, но если он продолжит нести что-то подобное, Арсений не выдержит. — Мы пройдем через это вместе, я буду с тобой. Просто будь здесь. Просто дыши. Ради меня, ради нас. Ты думаешь, я выдержу? Если тебя не станет… Антон, мне всё станет пустым, — честно признаётся Арсений и сам вот-вот разрыдается от переполняющих грудь чувств. Без Антона он никто. Без Антона он чувствовать ничего не может, а значит, не может полноценно жить.       Некоторое время Шастун смотрит на закрывшего глаза и тяжело дышащего Арсения с бесконечной нежностью и холодным безразличием одновременно, что Попов вполне может почувствовать это даже на расстоянии. А после без всякого стыда и горечи произносит:       — Обними меня.       И он обнимает. Как обнимает и Антон, слабо утаскивая за собой в постель, где дрожащими руками укрывает Арсения одеялом, приникая к его груди, пока тот зарывается длинными пальцами в его кудряшки, утыкаясь носом в макушку и вдыхая самый родной запах. Грудь мужчины тяжело вздымается, и Тоша ощущает, что ему тоже непросто. И почему-то именно это позволяет маленечко взять себя в руки. Ради Арсения и мамы он… готов стараться.       В самые трудные времена они нуждаются друг в друге. И если плохо одному, для второго небо навсегда утратит свою голубизну, а солнце никогда не зажжётся золотым светом.       В этот миг Арсений понял: если бы пришлось, он бы всю жизнь провёл лёжа, вот так, рядом, оберегая этот хрупкий сон, чтобы Антон больше никогда не знал, что такое холод или страх.