Весна расцветёт в Петербурге

Ни слова, пожалуйста, только б ни слова от них не услышать о том, что пустота заполнится и мне станет лучше Что наступит день — «как раньше», откроются новые двери, стоит только начать, стоит только поверить…

***

      Они проспали весь день, проснувшись только тёмным ранним утром, словно находясь в одном уродливом дне, приносившим нестерпимую боль. Арсений чувствовал, как в руке прекратилась циркуляция крови, ведь всю ночь на ней тяжело сопел Антон, потому осторожно сел на кровати возле парня, принимаясь разминать затёкшее тело. После аккуратно провёл двумя пальцами по скуле юноши, на что тот отозвался приятным стоном и сам потянулся к ласкающей его руке. Мужчине так хотелось, чтобы всё произошедшее вчера оказалось кошмарным сном, выдумкой больного сознания, да хоть чем, только не правдой. И мог только додумывать, как этого желает Тоша.       Арсений заваривает крепкий кофе, готовит на двоих завтрак, хоть и знает, что в Антона опять придётся силком всё запихивать. Стоит, примкнув поясницей к столешнице, и устало попивает свой горький кофе, обращая невидящий взгляд в окно, за которым под тусклым светом фонаря развивались тысячи снежинок. За окном слишком темно. Точно так же, как у него внутри. Как и внутри у Антона. Лишь одна мысль о парне заставляет руки ослабеть, чуть не выронив любимую кружку, опустить голову вниз и громко выдохнуть через ноздри от опустошающей грусти. Он тянется рукой снять напряжение с лица, но слышит глухой удар в их спальне и, неаккуратно пихнув кружку куда-то себе за спину, бежит на звук. Только бы не Антон.       Мужчина замирает в дверях, когда видит запутавшегося в пододеяльнике мальчишку, скорее всего, просто шмякнувшегося на пол. Как Антон вертелся в постели, Арс был уверен, демонстрировали исключительно люди, которых пичкали психоактивными препаратами. Подросток лениво выпутался из белого одеяла, весь сонный и растрёпанный, смотря на Арсения снизу вверх, и начал что-то бурчать себе под нос. Попов остановился на мгновение, осознавая, как сильно тронуло его состояние Антона. Он присел рядом, не сказав ни слова, и осторожно убрал с серого лица влажные пряди, так нелепо прилипшие к мокрому лбу. Снова кошмары. Арсений почувствовал это мгновенно — по сдавленному дыханию, по судорожному стону, сорвавшемуся с губ.       — Арс, я случайно, честно. Я просто запутался в этом чёртовом одеяле. Тебя рядом не оказалось, и я... — начались нервные оправдания, сначала с изнеможденной улыбкой, а потом с горькими всхлипами. — Я напугал тебя, да?       Казалось, он просто сходит с ума от звенящей пустоты внутри, от бесконечных истерик и слёз, которых, по сути, уже не осталось, но позывы разрыдаться в сопли мучали каждую божью секунду. Так тоскливо и растерянно юноша ощущал себя лишь один раз — когда остался без Арсения. Однако вот он, заботливый и нежный, всего в нескольких сантиметров от него неудобно сидит на корточках, с трепетом вытирая мокрое Шастуновское лицо, тепло улыбаясь и осыпая бледные щёки лёгкими поцелуями.       — Вовсе нет, Антош. Со мной всё хорошо, — устало поглаживая ссутулившуюся спину, успокаивает юношу Арсений и приникает губами к мокрому виску. Целует так нежно, искренне, глаза прикрывает и, находя руками трясущиеся руки Антоши, переплетает их пальцы, словно этот жест заставит подростка почувствовать себя защищённым. Почувствовать себя не одиноким.       Оба ощущают скользкое чувство дежавю, когда вновь оказываются сидящими на полу в тёмной комнате, куда проникала тонкая полосочка света из коридора, где шторы были наглухо задёрнуты, и спасибо, что хоть окна не забиты. Антон совсем обмякает в руках мужчины, а тот без лишних слов поднимает его, да так бережно, словно держал самое ценное сокровище. Пальцы впиваются в тонкую талию, и Попов всем телом ощущает, насколько Антон лёгкий и беспомощный. Переносит юношу на кровать, закутывает всего, словно тот дрожит не от жутких мыслей, поселившихся в голове, а от холода.       Каждое движение Арсения было проникнуто заботой. Он положил голову шатена себе на грудь, аккуратно прижав ближе, чтобы успокоить. Поглаживая взъерошенные кудри, тихонько шептал:       — Ты мой самый дорогой человек, понимаешь? Ничего больше не имеет значения. Только ты.       Антон, усталый и ослабленный, наконец, позволил этим словам согреть себя изнутри. Слабо обнял Арсения и впервые за долгое время нашёл момент, когда просто может ненадолго расслабиться.

***

      Антон будто замер в этом новом холодном мире, где уже нет её голоса. Смерть мамы, как нож прочертила в его жизни чёткую грань "до" и "после". Казалось, что даже воздух после её смерти стал плотнее, тяжелее. И чтобы продолжать хоть как-то дышать, нужно каждый раз перешагивать через себя. Но две хлипенькие палочки вместо его ног всё время запинались и грозились вот-вот рухнуть. Да и "перешагивать" Антону тоже не очень-то и хотелось. Поначалу казалось, что в этой апатии он единится с мамой, не позволяя себе её забыть. Но уже через пару дней её облик расплылся в мыслях "мне плохо" и "когда это уже кончится". Постепенно тонкая грань между "не хочу её забывать" и откровенным терзанием себя изнутри стёрлась, и Антон не заметил, как погряз в последнем.       Хорошо хоть, что сейчас новогодние каникулы и в школу не надо. Оставалось полторы недели, когда он может прийти в себя. Только вот если Тоша в это свято верил, то Арсений видел, что без вмешательства психологической помощи тут явно не обойтись. И на самом деле уже подыскивал хорошего специалиста.       Дни сливались в однообразную тягучую серость. Арсений пытался вытянуть Антона из этого болота, но чем больше старался, тем больше они ссорились. Квартира с каждым днём наполнялась криками, колкими словами, которые оставляли раны ничуть не меньше, чем одна глубокая на сердце Шастуна. Ему на полном серьёзе казалось, что всё нормально.

С ним.

Всё.

Хорошо.

      Это Арс стал каким-то чересчур доставучим. Лезет со своими завтраками, обедами, ужинами, со своими ласками и утешениями, с кучей слов, что вот-вот всё изменится и ему станет лучше, боль пройдёт, оставив вместо себя тягучие воспоминания, не более. Но Антон ведь сразу сказал — ему всего этого не надо! Он в порядке! Да, может, немного больше замкнулся в себе. Может, разговаривать почти перестал. Может, бесится с каждого не так проронённого слова и запирается по три раза на дню в ванной. Арсений считал, что Тоше просто необходимо уединение. Разве может произойти что-то плохое, если он пару часиков проведёт в ванной, оставшись один на один с собой? Один на один с собой и кучей мыслей о самовыпиле, чтобы только с мамой ещё хоть раз встретиться. Посмотрит на себя в зеркало, увидит не весть что и, может, даже задумается, примет помощь, попросит сам. Только вот если б Арсений изначально знал, чем там Тоша таким занимается и как сильно он ошибался, точно бы вмешался как можно раньше.       Так Антон и продолжал лежать на кровати в позе эмбриона, пряча обессиленное тело в чёрную толстовку, до носа укрываясь холодным одеялом, не евши и толком не спавши. Он не реагировал на слова Арсения, на ласковые прикосновения, огрызался всякий раз, когда хоть краем уха улавливал избитую фразу "Всё будет хорошо", словно ему в душу плевали. Хотя плевать было уже толком некуда. Арсений за ним, как хвостик: добрый такой, улыбчивый, на любой зов бежит со всех ног и только рад рядом быть. Пока Антон глаза закатывает и отпихивает его от себя, да иногда так сильно, что самому ещё хуже становится.

***

      — Антон, послушай меня, ты должен поесть! — Арсений буквально кричал, стоя в дверях спальни. В руках небольшая тарелка с супом — раньше Антон обожал его, а теперь и взглядом не удостаивал.       Внутри юноши всё кипело. Злость не приходила внезапно — она копилась, как чёрная густая масса, заполняя каждую клеточку сознания. Малейшее слово, неосторожный жест или взгляд Арсения становились искрой, и эта масса взрывалась, выплёскиваясь наружу в словах, которые парень не успевал фильтровать. Но за каждым криком, за каждым грубым выпадом скрывалось нечто большее. Это была не просто злость — это была боль, беспомощность, отчаянный крик, как оказалось, в пустоту. Смерть мамы сломала его настолько, что теперь любая попытка помочь ощущалась как пощечина. Как напоминание о том, что он слаб, что он не справляется.       Шастун видел Арсения с этой тарелкой супа, с этим взглядом: тёплым, терпеливым, слишком правильным, и внутри что-то загоралось, как фитиль. Хотелось кричать, бить. Хотелось, чтобы этот взгляд исчез, чтобы никто не видел его таким — жалким, опустошённым. Он старался привыкнуть к новой жизни. Старался подавить в себе очередное желание вскрыть ноги. А тут Попов со своим проклятым супом. Арсений к этому времени обзвонил десятки знакомых в поисках квалифицированного психолога и одного уже заприметил. Дело осталось за малым: рассказать об этом вспыльчивому Антону и каким-то образом приволочь его на сеанс.       — Сколько ещё раз повторить, чтобы, наконец, вбить в твою пустую бошку, что я не хочу есть? Хочешь накормить кого-то — иди к своему Павлу Алексеевичу. Может, у него ещё даже останется желание выслушивать твою никому не нужную поддержку. А от меня отвали. Задрал со своей жалостью, — резко вскочивши с кровати и опасно пошатнувшись от практически недельного голодания, рычит подросток, метая своими, обычно ласковыми зелёными глазками, настоящие огненные стрелы.       Арс судорожно сглатывает вязкую слюну, еле удерживая себя на ногах. Это не тот Антон, которого он знал. В которого влюбился. Которого любил. Жестокие слова обрушились на брюнета, вонзаясь прямо в сердце. Казалось, что каждое из них вытягивает из лёгких такой необходимый сейчас воздух, заставляя задыхаться. Антон топит себя, как топит и Арсения, вряд-ли даже задумываясь об этом. Ему плохо. Ему больно, одиноко, страшно и пусто в этом огромном мире без мамы. Он превращается в жалкого эгоиста, разбрасывающегося близкими людьми направо и налево, видя лишь себя и своё "плохо". Впритык не замечая "плохо" Арсения.       От всех этих фраз, отравленных злобой, эхом звенящими в голове, хотелось зажать уши, сбежать, раствориться. Но Арсений стоял. Стоял, будто корни пустил в пол, и смотрел на лицо Антона: перекошенное гневом, но такое близкое и до боли любимое. Пальцы вцепились в тарелку, побелели, но не от злости, а чтобы только сдержать порыв. Не уйти, не упасть. Не кинуться к Антону, как делал сотни раз и сотни раз был резко и грубо отпихнут, впечатан в стену, в стол, в шкаф, в отчаяние.       Арсений знал, что за этими колкими словами, агрессивными толчками в грудь, ударами лопаток о холодные стены скрывается не ненависть, а отчаяние. Что это не он враг, а та тьма, которая засела внутри Антона и медленно пожирала изнутри. И пусть эти слова рвут его душу в клочья, он выдержит. Арсений готов принять на себя весь этот гнев, всю боль. Если это хоть немного поможет.       Антон нахмурил брови, приподнял подбородок вверх и сложил руки на груди. Ждал, пока Арсений уйдёт, оставит его одного. Невозможно чувствовать себя жалким маменькиным сынком и видеть в глазах любимого человека, смотрящего на тебя, одно сожаление. Невозможно!       — Не трогай меня, ясно? Мне не нужен ты, не нужна твоя поддержка и сожаление! Засунь этот сраный суп себе в задницу и успокойся! — продолжал кричать подросток, совершенно пустым взглядом цепляясь за такой далёкий образ Арсения. Стоять на ногах становилось всё сложнее, и он был готов разрыдаться от собственной слабости, от того, что снова приносит родным боль, что вновь оказался ничтожеством.       — Тебе не нужно? Ты на себя в зеркало когда последний раз смотрел, Антон? — Арсений не сдавался, голос становился всё твёрже. — Ты на человека-то еле похож. Не испытывай моё терпение.       Антон с силой швырнул подушку в стену. Она, конечно, ничего не изменила, но это хотя бы позволило немного выплеснуть гнев.       — Просто. Оставь. Меня. Одного, — бесцветно процедил парень. Лицо его перекосила сплошная агрессия, готовая вновь выплеснуть оглушающую боль на Арсения, но юноша словно не находил слов даже частичку своего состояния описать.       Оттолкнул мужчину, выбежал из комнаты и захлопнул за собой дверь ванной, оставляя мужчину в коридоре одного, тяжело дышащего от злости и беспомощности.

      "Сам виноват! Я не просил меня трогать!"

      Почему-то у Антона вечно виноваты все, кроме него. В смерти мамы — отец. Он мог помочь с операцией, мог сделать хоть что-то со своими ебливыми влиянием и кучей бабла, но предпочёл отмалчиваться в сторонке и молоденьких куриц; в собственном агрессивно-апатическом состоянии — Арсений, который вечно, будто нарочно, выводит его из себя непрошеной заботой.       В конце концов, чтобы хоть немного облегчить себе боль, дрожащими руками Антон шаркает по полу за стеллажом с полотенцами и находит там небольшой складной ножик. Закатывает домашние штаны выше ляжек и резко проводит сталью по изнеженной коже ноги. Ему не было больно. Ему не было страшно, что от напора он запросто мог задеть бедренную артерию и умереть. Действительно умереть. По-настоящему. Антон не задумывался. Он просто хотел почувствовать что-то, кроме этого обжигающего пустого горя.       Лезвие прорезало кожу, пуская за собой алые дорожки, стекающие вниз по бледной худой ноге. С каждым новым порезом боль чуть-чуть вытесняла ту чёрную дыру, разрастающуюся внутри. А ещё становилась понятной.       Тоша закрывался в ванной не чтобы умыться и прийти в себя, как полагал Попов. Тоша здесь изрезал ноги, наслаивая глубокие порезы друг на друга, ведь так прояснялась его боль. Так он понимал, откуда она берётся, мог контролировать её надавливая лезвием посильнее, рассекая слои кожи или ослабевая хватку, когда крови становилось непозволительно много, к горлу подступала тошнота, а конечности начинали стремительно терять краску. В такие моменты он просто продолжал несильно царапать лезвием молящую об отступлении ногу, рыдал навзрыд, припечатывая ладонь ко рту. Ведь услышит Арсений и устроит очередной скандал. В общем, всеми способами приносил себе облегчение, замещая бездонную душевную боль на острую физическую. Имея над ней контроль.

***

      Арсений, усталый и разбитый после ещё одного тяжёлого дня, как предполагалось после вечернего душа, зашёл в спальню. Свет был выключен, и шторы не пропускали рыжий свет стоящего близко к многоэтажке фонаря, но он знал, что Антон уже лежит на своей стороне кровати, свернувшись в калачик. Его спина едва заметно вздрагивала, и Арсений понял, что тот снова тихо плачет.       Стараясь не шуметь, мужчина подошёл ближе и аккуратно лёг рядом, привычно потянувшись, чтобы просто коснуться плеча Антона. Не говоря ни слова, он уткнулся в него, как делал это уже много раз — так, чтобы просто быть рядом, чтобы дать хоть немного тепла, хоть немного утешения. Но в этот раз что-то пошло не так.       — Не надо, — сонно пробормотал парень. Но Арс слышал это столько раз и столько раз в этом "не надо" проскальзывала тоска и буквально жизненная необходимость в таких лёгких прикосновениях, что мужчина продолжил тихонечко поглаживать большим пальцем юношеское плечо, укрытое одеялом.       — Тебе нужно поспать, Тош. И мне тоже. Давай просто полежим, — голос пропитан убийственной усталостью, но всё ещё остаётся спокойным и нежным.       Антон вдруг резко выпрямился, будто прикосновения доставляли ему нестерпимую боль, развернулся к Арсению, и его зелёные глаза, покрасневшие и влажные, сверкнули в темноте.       — Ты думаешь, я не вижу, что тебе всё это надоело? Ты уже устал от меня, Арс! И как ты думаешь, мне от этого становится легче? — голос грубый, резкий, словно удар. Антон даже не крикнул, он выкрикнул, почти плюнул в Арсения этими словами, не оставив никакого пространства для сомнений.       Понимание о чём говорит мальчишка пришло сразу. Брюнет тяжело вздохнул, проводя ладонью по лицу, пытаясь унять нахлынувшие эмоции. Глупый. Глупый Антон, который искренне верит, что какая-то там усталость могла бы заставить его уйти и оставить своего парня в таком состоянии одного.       — Ты знаешь, это не так, — твёрдо произнёс брюнет, сжав челюсти так, что на скулах проступили тени напряжения. Голубые глаза смотрели прямо на Антона, наполненные одновременно болью и решимостью. Он нервно провёл рукой по волосам, будто стараясь сдержать бурю внутри, и сгорбился, позволяя себе какое-никакое послабление. Напряжение практически достигает предела. — Я просто хочу помочь, — добавил он. Голос чуть дрогнул, но взгляд остался непреклонным.       — Хочешь помочь? — повысил голос Антон. Он смотрел на брюнета немигающим взглядом, словно стараясь прочесть между словами то, что Арсений не решился бы сказать вслух. Глаза, обычно такие озорные и насмешливые, теперь были полны тяжёлого недоверия. Он сидел неподвижно и всё вглядывался в замученные Арсеньевские черты лица. — Тогда оставь меня в покое! Хватит строить из себя спасателя! Ты никогда не поймёшь, какого это... терять маму.       — Я не могу понять всего, Антон. Но это не значит, что я перестану стараться быть рядом с тобой.       Лицо его настолько резко побагровело от нахлынувшей ярости, что Попов вздрогнул и был уже на низком старте вызывать скорую.       Психика подростка, ещё незрелая и хрупкая, оказалась под невероятным давлением. Потеря матери стала для него мощнейшим ударом, который разрушил хрупкое равновесие, едва удерживаемое в условиях гормональной перестройки и нестабильности возраста. Эмоциональный фон, и без того неустойчивый, оказался перегружен волной противоречивых переживаний: ярость, разбитость, непонимание и боль смешались в хаотичный коктейль, который психика просто не могла переработать. Механизмы адаптации, ещё только формирующиеся, не справлялись с интенсивностью этих переживаний. Антон буквально закипал изнутри. Его организм среагировал резким приливом крови к лицу, учащённым сердцебиением и гипервентиляцией лёгких. Смешавшаяся ярость и глубокая эмоциональная истощённость превратились в импульсивный взрыв. Это больше не было истерическое рыдание, а нечто глубже — истерика без слёз, немой крик. Мышцы напряглись, словно тело готовилось к защите или бегству, но единственное, что он мог сделать — это сжать кулаки до боли, чтобы хоть как-то удержаться в реальности.       — "Быть рядом"? Ты действительно думаешь, что если просто будешь в нескольких сантиметрах от меня, всё станет лучше? Мне станет лучше? Это так не работает, Арс! Ты... — Антон говорил быстро, сбивчиво, словно пытался выплеснуть всё накопившееся разом, но вдруг запнулся, словно захлебнулся собственными словами, — ты просто вешаешь на меня эту чёртову заботу, словно я обязан её принимать. Не оставляешь мне выбора! Может, я не хочу, чтобы ты был рядом. Чтобы кто-либо был рядом!       — Господи, Антон... Ты ничем никому не обязан. Я здесь, потому что хочу. Потому что мне не всё равно, — от бесконечных Антоновых скандалов, ночной работы и десятков других неуравновешенных подростков, репетитором которых Арсений являлся, правый глаз начал опасно дёргаться. И обиднее всего было, что Антон заметил это именно сейчас и горько усмехнулся, опустив взгляд. Арс буквально подтвердил этим дёргающимся глазом глупые выдумки, что Арсений устал от него. Губы Попова задрожали.       — Не всё равно ему, — огорчённо фыркнул парень. — А мне? — исподлобья смотрит Антон. Да так жалостливо, что сердце сжималось от его щенячьего взгляда. — Мне-то как жить с этим? С этим чувством, что всё кончено? Что она больше не вернётся... Так тут ещё ты страдаешь из-за меня. Но каждый раз ты просто приходишь и... и думаешь, что всё исправишь своими обнимашками!       Антон резко встал, не глядя на него, и направился в сторону двери. Его остановил грубый голос Попова.       — Ты убегаешь, потому что думаешь, что справишься с этим сам. Это не так.       — Зато ты-то, конечно, всё знаешь, — с саркастичной улыбкой на губах Антон развернулся вполоборота. — Ты же у нас сам идеал. Как же! Арсений Сергеевич Попов собственной персоной! Выдвигает свою кандидатуру в эксперты по чувствам всех, кроме моих, разумеется! Пойду поплачу в уголке, пока твоя мудрость не снизойдёт до меня, — его надломленный голос был саркастичным и язвительным, с отчётливыми нотками пассивной агрессии. — Устал, бедняжка, от моего состояния? Спи один, Арс.       И вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.       Он не вернулся.       На следующий день и на следующий после него Антон спал в другой комнате. Он больше не подпускал Арсения к себе, уходил в сторону, как только тот пытался начать разговор, и от его взгляда веяло ледяной сталью.       Попов чувствовал себя пустым. Сначала просто лежал в темноте на их общей кровати и смотрел в потолок, пытаясь понять, что сделал не так. Его захлёстывала волна обиды. Антон не просто ушёл. Он отверг его. Откровенно, жестоко, не оставив шанса на объяснение.       Подростку было не легче. Лежа в другой комнате, он свернулся точно так же в калачик и задыхался от вины. Знал, что кричать на Арсения было несправедливо, что тот хотел лишь помочь. Но внутри него бурлила боль. Такая глубокая, такая всепоглощающая, что парень не мог остановиться. Он ненавидел себя за это. За свою слабость, за то, что, причиняя боль Арсению, он делал только хуже.       Только эта ненависть никак не помогала. Лишь разрывала изнутри, оставляя ещё больше глубоких ран.

***

      Попытки Арсения найти для Антона хорошего психолога обернулись чередой неудач. Скандалы, которые Антон устраивал на приёмах, были настолько жуткими, что несколько специалистов просто отказались от дальнейшей работы с парнем, посоветовав немедленно госпитализировать его.       К слову, от минимальной поддержки Серёжи, который на неё никогда особо не распылялся, Шаст тоже отказывался. Друг приходил не один раз. Подолгу выстаивал в парадной, барабанил в дверь, звонил, громко матерился и в конечном итоге сдавался и уходил. Неудача его сопровождалась тем, что приходил Серёжа исключительно в те дни, когда Арсения дома не было. Думал, так будет проще. Ведь, по мнению Серого, Попов его и на пушечный выстрел не подпустит к страдающему Шасту. Потому что, уверен, единственный метод хвостатого по залечиванию открытых душевных ран — дешёвое пиво, купленное подпольным образом, пока совесть спит мёртвым сном. Не учёл только, что, во-первых, Антон сейчас напоминал скорее ходячего мертвеца, чем живого человека — дойти до туалета для него было уже подвигом, сравнимым с восхождением на Эверест в одних тапочках. И сил у него было не больше, чем у выжатого лимона. Поэтому, хоть он три часа прождёт в парадной, Антон вряд-ли доползёт до двери. А во-вторых, Арсений, как это ни парадоксально, сам уже подумывал, не позвать ли к ним Матвиенко. Может, если Антон не хочет ничего слышать от него, хоть у Серёжи получится разрушить эту стену Шастуновского отчуждения.       В один из таких дней лежащий под подушкой практически разряженный телефон вдруг зазвонил, а на экране высветилось имя друга.       — Ну, началось, — пробормотал он, принимая вызов. Глаза закатились как-то сами собой.       Голос Матвиенко, как всегда, был полон сарказма:       — Ну, ты чего там, нытик? Все ещё наматываешь сопли на кулак? Или уже перешёл на плечо Арсеньки?       Антон, не церемонясь, ответил парой грубых слов и хотел уж было сбросить, как на том конце послышалось:       — Ладно, Шаст, щас без шуток. Открывай, я к тебе пришёл.       Антон знал, что рано или поздно этот настырный парень добьётся своего, и неожиданно для самого себя всё-таки согласился его впустить. Просто не было больше сил спорить. С кровати Антона подняло, казалось, само чудо. Он еле дотащился до двери, и когда всё же её открыл, мир перед глазами поплыл. Окончательно обессилев, Шаст чуть не рухнул на пол, но обалдевший Серёга подхватил его в последний момент. В карих глазах мелькнула тревога.       — Ёб твою, Шастун! Я тоже тебе безумно рад, но в ноги падать не обязательно, — на всю парадную закричал хвостатый. Он суетливо закинул вялую Антонову руку себе за шею и зашагал внутрь квартиры. Следом аккуратно перенёс полностью обессиленное тело в гостиную и посадил на диван.       Антон почти бессознательно пытался сесть ровно, но тело отказывалось слушаться. Подросток судорожно цеплялся за остатки самообладания, бесился, что опять выглядит как грёбанное олицетворение фразы "Помогите мне кто-нибудь!", и ещё больше пугал этим Матвиенко.       Друг быстренько стащил с себя куртку, ботинки, встал напротив и упёр руки в бока. Он сморщился и впритык уставился на Антон, мысленно ужасаясь каждому сантиметру его тела. Кожа, вытянувшаяся и бледная, обтягивала кости, словно натянутый барабан. Глаза запали так глубоко, что казалось, их просто кто-то вырезал, оставив вместо искренних зелёных глаз пустые чёрные дырки. Губы потрескались и посинели. Да и весь он был какой-то серый, как прах, и едва держался на ногах. Серёжа сглотнул, почувствовав, как пересохло в горле.       — Да ты, блин, будто из могилы вылез, — пытаясь совладать с леденящим страхом, почти беззвучно вымолвил Матвиенко.       Он не ожидал. Совсем не ожидал сей картины полного разложения. Такого истязания тела и души. Серёжа невольно прикрыл рот рукой, словно испугавшись того, что увидел, или же испугавшись, что его собственная реакция покажет, насколько сильно его напугал этот вид. Антон был не просто грустным, не просто уставшим. Он был измождён, выпотрошен, превращён в какую-то сероватую оболочку человека. Выглядел так, будто его неделю пытали, а потом бросили умирать. И самое ужасное, что эта пытка была внутренней. Шаст самостоятельно довёл себя до такого состояния.       В любом случае взять себя в руки пришлось, и хвостатый присел рядом. Антон, к слову, размазался по дивану, как слизь. Мышцы до того ослабли, что поддерживать голову было до невозможности трудным, и парень просто откинул её назад.       — Ну ты чего, братан? Совсем себя загнал, — тихо произнёс Серёжа и с нежностью, совсем не похожий сам на себя, посмотрел Антону в глаза. Потрепал за плечо, а Шастун машинально отдёрнулся, со злостью зыркнув в сторону обомлевшего Матвиенко. — Слышь, ты чего, как ошпаренный? Болит где-то? — он перешёл на привычный тон. — Братан, ты это... держись что-ли. Мне очень жаль, что так вышло...       Антон, услышав эти простые слова сожаления, не выдержал. Последняя ниточка натянутого самообладания лопнула, и из глаз хлынули слёзы. Он не первый раз вот так вот рыдал перед другом, а потому без лишнего стеснения подтянул ноги под себя и разрыдался. Не нашедшей поддержки в своих словах Серёжа лишь молчаливо прижал друга к себе за затылок, и Антон, будто ища успокоения, уткнулся сопливым носом ему в грудь.       Для хвостатого это были не просто слёзы. Серёжа, словно чувствуя всю боль Антона, нежно гладил его по голове. Не пытался утешать или говорить банальности, просто был рядом, позволяя выплеснуть накопившуюся боль.       — Ну всё, всё, — шептал он, продолжая гладить Антона. — Сейчас давай выдохни... Бля, ты точно как трупак, — Антон никак не отреагировал, только устало прикрыл глаза. — Эй, эй, не обижайся, я же шучу, — изо всех сил старался переключить внимание Серёжа, переходя на лёгкий дружеский тон. — Может, пойдём прогуляемся, подышим свежим воздухом?       Антон слабо мотнул головой, и Серёжа продолжил говорить в том же духе, рассказывая какую-то бессмыслицу: про забавного кошака, бровями дико смахивающего на Брежнева, про то, как на каникулах кидал петарды бабкам под ноги, а сзади стояла их завуч, и теперь он ссытся возвращаться в школу. Все эти истории были похожи на убаюкивающую колыбельную, и Антон, прижимаясь к Серёже, невольно вслушивался, постепенно успокаиваясь.       Нащупав под ладонями отчётливо выпирающие Шастуновские лопатки и рёбра, пазл в голове сам потихоньку сложился. Усадив Антона на диване так, чтобы тот, не дай Бог, не соскользнул, Матвиенко удрал на кухню. Вернулся с кружкой горячего чая и обалдевшим видом. Губы его опустились вниз, и он деловитым тоном произнёс:       — Пиздец у Попова там чаёв. Чёрный, белый, жёлтый, хуёлтый, с корицей, без корицы, с яблоком, без яблока. Там чая, как говна за баней, честное слово. У него, небось, целая подпольная чайная сеть с курьерами на электросамокатах, да? — хохотнул парень, на что Антон что-то невнятно промычал, рассеянно зыркнув на друга. — Барские замашки у вашего парня, Антон Андреевич, барские, — не унимался Серёжа. Он осторожно присел рядом, буквально вкладывая в вялые ладошки Антона кружку. — Вот, держи, глотни чайку.       С энергичным блеском в глазах Серёжа нетерпеливо наблюдал, как Антон вяло подносит кружку ко рту. Не в силах больше смотреть на эту замедленную съёмку, парень молниеносно сорвался с места и порывистым движением подтолкнул кружку к губам товарища. Руки у Антона просто ледяные. Так ещё и дрожат, как у алкоголика последнего. Внутри что-то неприятно заныло. Взгляд не нарочно скользил по лицу друга, которое из-за постоянных слёз и мучительных переживаний приобрело болезненную одутловатость, отчего и без того выпирающие скулы казались ещё более острыми. Кожа была натянута до предела, словно вот-вот лопнет, обнажив нездоровую синевато-жёлтую основу. Общий вид вызывал не жалость, а острое чувство брезгливости — это был уже не человек, а ходячее напоминание о смерти. Матвиенко пробила мелкая дрожь, и, судорожно сглотнув, он поспешил отвести взгляд.       — В тебя вообще хоть что-то из съестного попадает? Или ты у нас теперь не жрёшь, а фотосинтезируешь? — уголки губ дрогнули в подобии улыбки, но глаза выдавали беспокойство. Вид Шастуна вызывал отвращение, но в то же время сердце щемило от невозможности помочь.       — Ну-ка, давай по чесноку, ты хоть раз за последние дни нормально ел? — Антон опустил взгляд, и Серёжа нахмурился, как никогда серьёзно. — Так и знал! Да ты, мать твою, совсем чокнутый! А Попов твой где был всё это время? — услышав знакомую фамилию, Шаста передёрнуло. Он захлопал глазами и чуть приоткрыл рот, но сил говорить не было. — Ты хоть головой-то думаешь? Я тебя сейчас, блин, сам заставлю нажраться! Понял меня?       Вскочив с места, он забегал по квартире, как угорелый. Но, увидев, как Антон, не в силах даже повернуться к нему, сидит на диване, обмякнув, как тряпка, остановился. В глазах мелькнула растерянность, и гнев как рукой сняло.       — Ладно, не дёргайся ты так. Сейчас что-нибудь придумаем, — проворчал хвостатый, но уже совсем другим тоном, более мягким.       Серёжа быстро управился на кухне, и через несколько минут на столе стояла яичница. Не шедевр кулинарии, конечно, но зато с душой.       — Давай, садись, я сказал. Отпирается он тут, — скомандовал кареглазый, подтаскивая Антона к столу. Сесть-то он сел, но есть по-прежнему отказывался, от чего Серёжа начал медленно закипать. — Шаст, не ломай комедию, ешь давай, а то ещё с ложки тебя кормить придётся.       Антон нехотя взял вилку. Видно было, что ему противно, что от запаха воротит, но он с трудом сделал пару укусов.       — Ну-ну, жуй давай, — подбадривал Серёжа, особо не настаивая.       Внезапно Антона пронзил противный спазм в животе. Тепло от еды, которое должно было бы разливаться по телу живой энергией, вылилось болезненным жжением под рёбрами и неприятным комком в горле. Живот растянуло изнутри, и волны тошноты накатывали одна за другой, вызывая головокружение.       Резко вскакивая со стула, юноша прикрывает рот руками и, пытаясь не рухнуть, хватается за плечо Серёжи, который, не говоря ни слова, помогает доползти до туалета. Спазм сковал желудок, и парня вывернуло наизнанку с глухим утробным звуком. Горькая кислая масса брызнула изо рта, чуть испачкав одежду и стульчак. Мальчишку мелко трясло, из глаз ручьём текли слезы, но это никак не облегчало мучений. Каждый новый позыв извергал новую порцию рвоты, заставляя содрогаться от отвращения и бессилия. Антон кашлял, пытался вдохнуть, но изо рта продолжали вырываться спазматические позывы.       Серёжа тихо присел рядом на корточки, мягко поглаживая ссутулившуюся спину, и до боли закусил нижнюю губу. Неприятный запах и зрелище его совсем не отталкивали. Вся голова была забита мыслями о помощи этому идиоту, медленно убивающему себя.       Заметив, что Антона больше трёх минут не мучают рвотные позывы, Серёжа осторожно потянул его назад, усаживая на пол. Они оказались в неловкой позе: оба, подтянув колени к груди, плечом к плечу. Серёжа чувствовал, как тело Антона обмякло. Он стал ещё слабее, чем был до этого. В глазах плескалась пустота, и Серёжа больше не мог на это смотреть. Притянул Шастуна к себе, обнимая за плечи и нежно гладя по взмокшим от пота волосам. Антон дышал прерывисто, словно задыхался; каждый вдох был судорожным, надломленным.       — Тише, тише, — прошептал Серёжа, стараясь успокоить, — всё нормально. С кем не бывает? Теперь должно стать немного легче, потерпи.       Они просидели так некоторое время, пока Антону не стало немного лучше. Вернувшись в гостиную, Серёжа снова усадил друга на диван.       — Ну всё, Тох, лежи, отдыхай. Давай на сегодня закончим с подвигами, а завтра будем понемногу возвращаться в строй, окей? Ты же у нас ого-го какой молодец, забыл что-ли? — бодро тараторил хвостатый, накрывая Антона пледом и подсовывая под голову подушку.       А после молча сел рядом и тихонько включил на фон телевизор, чтобы Шаст хоть немного отвлёкся. Во взгляде читались забота и сочувствие. Настоящие, искренние. Серёжа давно так не переживал за кого-то.       — Спасибо, Серый, — едва слышно пролепетал Антон, вымученно улыбаясь.       — Я же говорил тебе, не надо страдать молча, — чётко ответил тот. — Ты мне как брат, слышишь? Я всегда рядом, как бы плохо ни было. И помни, что безвыходных ситуаций не бывает. Всё наладится. Мы всё переживём.