Пятая стихия

Рассказ продолжает Света Роголёва За всю жизнь лишь дважды мне было по-настоящему страшно. Первый раз — когда Сашка чуть не разбился, и второй — когда он упал после выстрела. Брат упал, и мне вдруг захотелось зажмуриться; вот открою глаза и увижу, что ничего не было: ни дня рождения, ни танца, ни ружья. Стыдно признаться, но во время танца я думала о Несторе. Боялась, что он меня не простит. А Нестору было вовсе не до ревности, и это даже чуть-чуть обидно. Он думал, как обезвредить Дэна. Мужики — это всё равно что дети. Так считает мама. Она права, но исключения всё-таки бывают. Отец всегда говорил: «У страха, мать его, глаза велики», и это правильно, ведь если сильно перепугаться, даже бревно покажется трупом. Я металась между Сашкой и Милой. Та, испуганно хлопая ресницами, разглядывала розовую кашицу у своих ног. Если бы я тогда могла соображать, то поняла бы, что в нашем случае не может быть ни двух раненых, ни двух трупов. Когда Дэн выстрелил, ребята стояли слишком далеко друг от друга. Краем глаза я видела, как Нестор сильным рывком отнял ружьё у Дэна. Как ни странно тот не сопротивлялся. Даже издалека было видно, какие красные у Дэна уши. Они всегда краснеют, когда он волнуется. Нестор и есть то самое исключение, без него мы все бы пропали. — Нестор! — крикнула я, — беги к охранникам, у них телефон, скорую! Быстро! Нестор щёлкнул предохранителем и, отойдя на несколько шагов, спокойно произнёс: — Светик, не суетись. Охранники сейчас сами придут. Скорую не надо. Рвота, обморок… — Он кивнул с сторону Сашки. — Нефиг медицину беспокоить. Я… это… ружьё вверх сделал. Успел. Он хоть как не попал бы. Мила, чего расселась? Бери ведро, убирай своё… Как там… «Произведение из кустов». Он часто сбивается, когда говорит, и у него это так чудесно выходит! Однажды наша литераторша сказала, что Нестор двух слов связать не может, а он ответил: «Два могу. А нафига мне больше? Я спортсменом же буду, а не писателем». Весь класс хохотал, а Нестора с урока выгнали, правда, завуч потом за него заступилась. Ещё бы, и с гитарой выступал, и в баскетбол играл за школу. Нестор с ружьём в руках быстро зашагал к дому. Мила встала, взяла первое попавшее ведро и побрела к бочке. От Нестора веяло таким спокойствием, что его невозможно было не послушаться. Дэн, до этой минуты стоявший столбом, подошёл к ней со словами «давай помогу» но она, не замечая его, двинулась дальше. Мила подошла к бочке и осторожно, стараясь не замарать белое платье, зачерпнула воды. Странно было видеть наше испачканное землёй ведро в её руке с ярко-красным маникюром. Я подняла валявшуюся в лопухах футболку и надела. Сашка лежал на боку, уткнувшись лицом в заросли крапивы. — Саша… Саша! — Я осторожно подвинула его и встряхнула за плечо. — Сашечка, ты не виноват, все-все целы, Сашечка, миленький, ты только открой глаза, пожалуйста… Только открой! Я тогда… Тогда… Тогда две недели с Нестором видеться не буду! Последние слова я прошептала, чтобы Нестор не услышал. Смешно, конечно, так выторговывать спасение у судьбы, но со страху чего не пообещаешь! За короткое время я успела мысленно пережить почти настоящую утрату Сашки. Невероятно жутко представить хоть на секунду, что у меня нет брата. По мнению многих, близнецы связаны настолько, что могут читать мысли друг друга и чувствуют боль одновременно. Мы с братом не обладаем телепатией и можем болеть врозь, но однажды нам всё-таки удалось блестяще подтвердить это мнение. Сосед увидел, как мы перелезали через балкон в гости к Дэну и донёс родителям. Тогда нас с братом поразил общий недуг: болело ниже спины. Потом Сашка схватил бронхит, я же отделалась насморком. В то время брат нарисовал для меня шапку Снежной королевы. Тогда я увлекалась рисованием. В мультфильме королева похищала Кая в высокой шапке, а не в короне. Я не очень хорошо её запомнила, а посмотреть повтор передачи «В гостях у сказки» не могла из-за школы. Больной Сашка остался дома и вызвался мне помочь. Потом, увидев его рисунок, я громко хохотала: королевская шапка напоминала отцовские плоскогубцы, если положить их рукояткой вверх. Родители тоже смеялись. Сашка и сам смеялся, но я знала: ему обидно. Он часто скрывает свои чувства, и это порою пугает. Как бомба замедленного действия; молчит-молчит, но уж если рванёт, так мало не покажется. Мама говорит, что иногда человек должен совершить плохой поступок, чтобы не делать гадостей потом. В наш день рождения каждый из нас поступил плохо. Может быть, и не гадко, но плохо — это точно. — Саша, Сашечка… Ну очнись! Я тогда у тебя за всё-всё прощения попрошу! — Сейчас очнётся, — сказал вернувшийся Нестор, — бери его под мышки, в дом понесём. Мила, ты… тоже с нами. И бутылки прихвати. Мила, наблюдавшая, как розовая кашица, смешиваясь с водой, впитывается в землю, удивлённо на него взглянула. Выражение её лица изменилось, она выглядела смущённой, что раньше было ей совсем не свойственно. — Почему? — тихо спросила она. — Говорю же, сейчас патруль появится. Сами отбазаримся. Не обижайся. — А мне что делать, товарищ командир? — подал голос Дэн. Если бы наш отец в тот момент увидел выражение его лица, то сказал бы: «Ну и морда… Кирпича просит». Никто не ответил. Мы подняли Сашку и понесли. Никогда не думала, что он такой тяжёлый. Я и не заметила, как брат пришёл в себя: — Эй-эй, вы чего? А ружьё… Ружьё где? — У тебя на балде, — проворчала я, осторожно опуская его на землю. Меня слегка трясло. От недавнего страха, от стыда, от злости. Я опустилась на траву, схватила брата за плечи и принялась трясти, повторяя: «Идиот, идиот, идиот…» Нестор крепко обнял меня сзади и оттащил от Сашки: — Светик, волнуйся за брата маленько поменьше. А то убьёшь ненароком. Наша литераторша непременно отчитала бы его за это «маленько поменьше». — И убью! — крикнула я вырываясь, — так ему и надо! Нестор стиснул меня ещё крепче и стал гладить по голове: — Ну… Убьёшь — сама плакать будешь. А ты, Сань, не сиди. Положь ружьё на место. Оно в доме. И чтоб батя завтра ничего не понял. А то тебе кирдык — «Кубка» не видать. Мне ужасно захотелось уткнуться в плечо Нестора и зареветь, но от его тепла я немного успокоилась. Сашка воспрял было духом, но тут же опять сник. Я видела его таким подавленным, когда мы переехали: уж очень он тосковал по старой квартире. Взрослые недоумевали: «Неужели можно так страдать в девять лет?» Мы давно собирались съездить на Юг, и Сашкино горе стало последним толчком. На море брат понемногу оттаял. Однажды мы поймали на берегу ящерку и посадили её в банку. Мы ловили для неё мух, каждый день меняли песок и часами просиживали вокруг банки, наблюдая. Ящерка — тоненькая, серая, с глазками-бусинками — то металась по дну, то наоборот, застывала будто каменная. Лапки у неё были коротенькие, смешные, похожие на лягушачьи. Однажды, меняя песок, мы опрокинули банку. Ящерка побежала по столу — я поймала её за хвост, и она подарила его мне, как это принято у ящериц. Брат успел накрыть беглянку банкой, а хвостик — мягкий и тоненький — извивался в пальцах. Мы держали его по очереди пока он не затих. Ящерка снова застыла как каменная, а на стекле рядом с ней появилось кровавое пятнышко. Увидев его, мы оба вдруг ощутили неловкость и стыд. Помню, как долго молчали, а потом брат спросил: «Что, не по себе?» И мы решили её отпустить. Как сейчас помню её на большом сером камне, среди песка, скудной травки и осколков мелких ракушек. Ящерка, будто не веря своему счастью, на мгновение застыла, затем побежала по камню, перебирая лапками так быстро, что рябило в глазах. После этого случая Сашка стал прежним, переболел. Тогда он читал какую-то книгу, и была там фраза: «Всё утраченное восполнится». Не знаю, как люди, а вот ящерицы знают это хорошо: один хвост потеряешь — другой отрастёт. Быть может, поездка на Юг снова спасла бы Сашку, но денег на неё не было. Значит, нужно искать другое средство, и я его нашла. Оставалось лишь дождаться тренировки. Конечно, исправляя, можно наделать хуже, но без риска не проживёшь. Дэн слонялся между грядками. — Что, — нагло спросил он, — решили мне бойкот устроить? Тут меня снова захлестнула злость. Очень хотелось хоть кого-нибудь стукнуть. Я подошла к Дэну и с размаху хлестнула его по щеке. Он встряхнул головой и зажмурился, наверное, не мог поверить, что получил оплеуху. Придя в себя, разозлённый и красный, он замахнулся на меня, но за его спиной тут же вырос Нестор. Дэн едва доставал ему до плеча. — А ну остынь. Или на Кубок Урала… Забьёшь. Он тебе не понадобится. Если бы в его голосе слышалось хоть немного волнения, возможно, он и ударил бы меня, но угроза, произнесённая спокойно, почти всегда срабатывает. Дэн, часто дыша, отступил назад. — Да не боись, баб не бью. А дур тем более, — проговорил он, отдышавшись. — Да пошёл ты, — сказала я, — и «бутафорию» свою забирай. Когда-то мы нашли в бабушкином шкафу чучело сороки. Оно показалось мне красивым: чёрные перья отливали бирюзовым и сизым, а вот Сашка его испугался. Он не понимал, для чего нужна «эта дохлая птица». Бабушка объяснила ему, что это чучело, бутафория, и что хранится оно в доме для красоты. С тех пор брат и называл так всё плохое и фальшивое. Дэн даже не взглянул в сторону подаренных им бейсболок. Он презрительно сплюнул и зашагал к калитке. Открывая её, он обернулся и крикнул: «С радостью свалю! На фига вы мне сдались! Скукотища! Не днюха, а детский утренник! Никто не ответил. Его болтовня никогда не задевала ни меня, ни Нестора. Я жалела Дэна с тех пор, как его отец ушёл из семьи, жалела даже когда он стал всем хамить и задирать нос. Мама часто говорит: «Хамит — значит, страдает». А Сашка, однажды разозлившись, сказал: «Быть страдальцем очень удобно: любую гадость тебе простят, оправдание найдут, да ещё и пожалеют вдобавок». В общем, иногда пинок — лучшее лекарство от страданий. Вскоре на дороге появился низенький таджик. Он шёл быстро и почему-то улыбался. Странно, патруль обычно не ходит в одиночку. Нестор взял меня за руку, мы вышли за ворота. Трава давно высохла. По дороге, шурша по серым камушкам, ехал мальчишка на велосипеде. За ним молодая женщина в шортах катила сумку-тележку, набитую пластиковыми бутылками. Где-то вдалеке жужжала пила, облака чуть-чуть золотились, и небо за деревьями уже начинало розоветь. Спокойный вечер будто проглотил выстрелы. Должно быть, люди приняли их за звуки взрывающихся петард. Нестор выбрал верный ход; глупо убегать от опасности: боишься — иди напролом! Мы пошли навстречу таджику. Если повезёт, он даже проверять не станет. Я уже набрала воздуха, чтобы начать разговор, но Нестор сжал мою руку, давая понять, что будет говорить сам. Он опасался, что со страху я взболтну лишнее, хотя сам прозвал меня «патологичной отличницей», по своему обыкновению коверкая слово «патологический». На самом деле я лишь хорошистка, но учительницы при знакомстве всегда принимают меня за отличницу. Незнакомые мамы просят меня посидеть с их детьми, отлучаясь за газировкой или мороженым, а знакомые стараются заполучить в подруги своим дочерям. Одним словом, вид у меня крайне положительный, но всё-таки я излишне напориста, когда волнуюсь. — Добрый вечер, — с улыбкой проговорил Нестор. — Салом, — ответил таджик. Он сиял так, будто выиграл миллион. «Притворяется». Я вздохнула и постаралась расслабить лицо; есть у меня такая привычка: всегда закусываю нижнюю губу, когда волнуюсь. — Стройка-ремонта, крыша-ремонта, баня-ремонта-нада? — затараторил таджик. «Зубы заговаривает, чтобы мы бдительность потеряли». — Что? — не понял Нестор. Он ожидал другого вопроса. — Стройка-ремонта, крыша-ремонта, баня-стройка, баня-ремонта — всё сделаю! — Ааааа… — Нестор улыбнулся. — Нет, спасибо. Нам тут только мозги-ремонта надо. Некоторым. — Всё-всё-ремонта! Всё могу ремонта! — не унимался таджик. «Это был, действительно, строитель. И как я сразу не поняла»? — Не надо… — Нестор обнял меня за плечо. — У неё батя мастеровой. И сама тоже гвозди классно забивает. Не жена, а клад. Как раз мы тут… Это… После свадьбы. Медовый месяц отмечаем. Однако Нестор старался зря: таджик совсем не чувствовал себя лишними и не думал уходить. Не зря отец говорит: «Некоторых чурбанов, мать их, на удочку тактичности не поймаешь» Однажды он пошутил: «Эх вы, современная молодёжь, даже врать не умеете. Вешаешь лапшу на чьи-то уши — сперва сам её попробуй. Только тогда убедительно получится». И я тут же представила себе медовый месяц с Нестором. Перед глазами засверкало море, песок приятно обжёг босые ступни. Нестор посадил меня на плечи и побежал. Берег… Пантон… Мы с разгона бултыхнулись в воду… — Хушбахтӣ, хушбахтӣ! Счастья вам! — Он театрально развёл руки. — Надо ремонта? Крыша-ремонта… Баня-ремонта… — Не надо нам ремонта! — не выдержала я, — других спросите. Таджик наконец понял и закивал, однако всё равно всучил Нестору мятый листочек с телефоном: — Расул, я, Расул, крыша-ремонта, баня-ремонта — всё могу… Деятельный Расул пошёл дальше предлагать «ремонта». Нестор подхватил меня и закружил. — Уууууха-ха! — завизжала я, повисая у него на шее, — пронесло! Нестор, ты гений! Что бы мы без тебя делали! Он вдруг помрачнел: — Ага, — язвительно сказал он, — нормально бы посидели. Водяру же я принёс. — Неважно, — прошептала я, уткнувшись в его плечо. Нестор такой спокойный и сильный, что я иногда удивляюсь: почему в него не влюбляются все девчонки? Хотя это хорошо. — Сашка, пронесло! — крикнула я, вбегая в дом. — Пронесло! Пронесло-о! Думали охранник, а это строитель. Пронесло! Ты ружьё завернул? Как отец делает? — Конечно. — А ключ где? — Под стулом. Отец туда его кинул. Думаешь, охранники уже не придут? Брат говорил тихо и размеренно. — Да нет, уже были бы тут! Что им теперь, все дачи проверять? Непонятно же, откуда громыхнуло! Перестраховались мы с Нестором… Перестраховались! Ну, это как отец говорит: «Лучше, мать его, перебдеть, чем недобдеть…» Я тараторила, а брат улыбался. Он очень походил на актёра, старательно играющего роль. Будучи в нормальном настроении он сказал бы «без сопливых знаю» или «угум». Мила, уже успевшая умыться, вертелась перед зеркалом. Она вынула из сумочки блеск для губ и кивнула мне, вертя в руке поблёскивающий розовый флакончик. Это означало: «Смотри, что я прикупила, хочешь покраситься»? Это очень удобно: одновременно хвастаться и делиться. Я подняла вверх два больших пальца и покачала головой. Было не до косметики, брат очень меня беспокоил. Я всегда чувствую, когда ему по-настоящему плохо. Мне захотелось, чтобы Сашка посмеялся над нашим языком жестов, даже обозвал примитивными клушами или покрутил у виска, но он просто улыбался. Спокойно и безмятежно. И это пугало. — Мила, — сказала я, — идём помоем посуду. А пацаны пусть отдохнут.