Пятая стихия

Черчу таблицу для отчёта: не спеша, ровненько, по офицерской линейке. Широкая, прозрачная, со множеством разных отверстий - она досталась мне от отца. Я часто вспоминаю его возвращение с войны. Рукав его чёрного пальто висел мёртвой тряпкой. Мать заплакала, а отец сказал: - Дурёха ты, радуйся, что не правая. К тому же Витька подрос. Он и будет моей второй рукой. Так и случилось. Вера Павловна могла бы прослезиться от моей аккуратности, но едва ли это сделает. Снова скажет: "Непонятный у вас почерк, Виктор Пантелеич". До чего же занятно бывает предсказывать слова и поступки людей. Что ж, Веруся, всё понимаю, шестьдесят лет - возраст пенсионный... Линейка шуршит по бумаге. Светлана в конце галереи орудует веником. Жду, когда шум в коридоре окончательно стихнет. Ребята разойдутся, и позову - неважно, осилит ли она к этому времени первый рубеж. Тир особенно хорош после тренировок. Я чувствую себя неотъемлемой частью огромной, полной света галереи. В детстве я подносил зеркало к зеркалу, чтобы увидеть бесконечный коридорчик из отражений, и сейчас галерея с её столиками, мишенями, кубками, громоздящимися на шкафу, напоминает мне его. Лёгкий скрип. Это старая дверь-барабашка - так прозвали её ребята. Она может открываться сама, вернее, как следует не закрывается. Где-то пульки бьются о металл - пневматика стреляет негромко, будто на железный лист сыплют крупу. Шаги в коридоре, скрип двери, шуршание линейки - всё дарит мне ощущение мира и покоя, будто Тишина бережёт всех нас. Мать с отцом, ярые атеисты, меня бы не поняли. Почти уверен: жизнь не заканчивается со смертью тела, и если это так, то я хотел бы навсегда остаться в тире, пусть даже невидимым сгустком энергии. Красный "хвост" со значком по-прежнему лежит на моём столе. Шутник либо мстил за меня Вере Павловне, либо хотел, чтобы всех отстранили. Невольно вспоминаю спортивную сумку Ильнура Мамедгалиева : белую с синей полосой и большим гербом СССР. Ильнур из озорства прицепил на место красной звезды значок "Ты тоже сумасшедший". В чём-то он прав, в СССР, действительно, все сумасшедшие, однако сегодня значка на сумке не было. На днях я слышал разговор в коридоре. Маленькая Витуся упрашивала Ильнура: "Ильнул, а Ильнул, подали знацёк". Вот, видимо, "Ильнул" и подарил. Одним словом, как в популярном детективе имею десять крепких подозреваемых и ни одного алиби. Нельзя сбрасывать со счетов ни тихого Сергея Шестова, ни правильную Вику Грач, ни тем более Светлану. Особенно после её сегодняшнего фокуса. Нельзя исключить и Сашку: в тихом омуте черти водятся. Смешно на старости лет записаться в Шерлоки Холмсы, но мысли бегут не спрашивая. Ильнур ведь мог и подбить Витусю на шалость. Светлана подметает быстро: сильно приблизилась к моему столу. Прежде чем позвать её, прокручиваю в голове план разговора. На всякий случай выглядываю в коридор: не подслушивает ли кто-нибудь... - Рогалёва! Поставь веник, достаточно. - Виктор Пантелеевич, я же ещё не закончила... Старается выкрутиться. - Неважно, - тихо отвечаю я, - садись. Я встаю, киваю ей на длинные низенькие скамейки у стены и сажусь. - Рогалёва, вопрос к тебе... Беру паузу. Паузы бывают пострашнее ножа, и сейчас я хирург, который, врачуя, причиняет боль. Знаю, скоро она не выдержит. - К-какой вопрос, Виктор Пантелеевич? Я правда не знаю, кто эту бумажку подложил. Однажды в детстве я рассказал отцу про своего приятеля. Он украл в магазине пакетик дешёвых леденцов. Просто так, из озорства. Отец тогда лишь вздохнул и произнёс: "Доносчику - первый кнут". Он никогда меня не порол, однако разговор этот был хуже любой порки. Говорю вслух: - А я и не прошу тебя доносительством заниматься. "Доносчику - первый кнут" - знаешь такое? - Знаю. Но, по правде сказать, я иногда взрослых не понимаю совсем. Раньше была у нас вожатая, так она нам втирала, что даже если твой друг класс обманул, надо всем рассказать. Всё наоборот, короче. Она застала меня врасплох. Подростки нередко уличают нас во лжи и ловят на противоречиях. Именно за это мы и должны быть им благодарны. Я вздохнул: - А своя голова затем и нужна, чтобы выбирать, кого слушать. Отворачивается, делает вид, что рассматривает вымпелы. Наедине со мной ей страшнее, но держится. - А я её и не слушала. Мы с братом никогда друг на друга не ябедничали. Один напакостит - накажут обоих. И вообще нас так воспитывали, что... Она пытается отвлечь меня от опасной темы, но я её перебиваю: - Рогалёва, давай-ка к соревнованиям вернёмся. Как думаешь, что в стрельбе главное? Удивлённо поднимает брови: - Так мы же это давно знаем, ещё новичками вызубрили! Вам благодаря. И вообще вы лучший тренер в тире. Это слабая попытка лести. Так куропатка отводит бывалого охотника от гнезда с птенцами. - Ну, и что ты вызубрила? Светлана глубоко вдыхает, будто собираясь отвечать у доски. - В стрельбе главное - уметь сосредоточиться и удерживать внимание на мишени как можно дольше. - А ещё? - Держать себя, конечно. Стрелять между ударами сердца, если его слышишь. Стараться не пропустить нужный момент. Недодержать и передержать - одинаково плохо. А ещё дыхание. Нужно следить, чтобы в лёгких осталось столько воздуха, сколько нужно для выстрела. - Что главное, ты знаешь, а что самое главное? - А самое главное - помнить, что стрелок всегда соревнуется не с кем-то, а с самим собой. Поэтому нужно научиться справляться со своим телом и своими мыслями. Если волнуешься на соревнованиях, нужно подышать и успокоиться. Если чувствуешь, что стойка отслужила своё, нужно как можно быстрее приспособиться, найти новое положение. У неё даже щёки порозовели, вошла в азарт, немного расслабилась, возможно, самое время задать вопрос в лоб, но я медлю. - Хорошо. Теперь про парные соревнования расскажи. - Ну... Как это... Напарника не подвести. - А что нужно, чтобы его не подвести? Светлана задумалась, вижу знает, только не находит нужных слов. - Нужно... Вообще про него забыть. Нужен... здоровый эгоизм! Это верно, нас всегда учили, что эгоизм - это плохо, а в парных соревнованиях он просто необходим. Многие пары не могут полностью реализоваться лишь потому, что один боится подвести другого. Волнение - первый враг стрелка. - Верно. А какие твои слабые места, точнее твоя ошибка? Светлана вздрогнула. - Мммм... Иногда тороплюсь, наверное. - Нет. Сильно за брата переживаешь. Я попал в цель. - Ну да... Брат же. Держится до последнего. - Вот для таких случаев и придуман здоровый эгоизм. - А я и так эгоистка. - Ты уверена? Светлана прокашлялась, потирает мокрые ладони. Я жду. - Ещё бы. Конечно! Снова пауза. Она опять заинтересовалась кубками. Задержала взгляд на самом большом - серебристом, похожем на греческую амфору. - Виктор Пантелеевич, можно я пойду? Меня брат в саду ждёт. Ему приходится сейчас одному родителям помогать. Ход конём. Однако ничего не выйдет. - Саша подождёт. Мы с тобой разговор ещё только начали. Опять молчу. Светлана старается дышать ровно. Совсем как на тренировке. Ждёт главного вопроса, готова обороняться. - Света, что с братом происходит? Дома всё в порядке? Она глядит на меня: карие глаза влажно блестят, нос порозовёл. Теребит край цветастого платья. - Виктор Пантелеич, вы родителям не скажете? - Не скажу, так что с Сашей? Её губы дрогнули. - Это... Ну... Понимаете... Сашка думает, он один виноват, а на самом деле все виноваты, все! Он, дурак, теперь себя ест! С родителями нормальный, а я-то вижу! А они нас то сравнивают, то под одну гребёнку! Вечно так... Сашке выделиться хотелось, а теперь казнит себя, хочет стрельбу бросить! А он не виноват! Не виноват! - Так в чём не виноват-то? - Он... Вы правда не скажете? Папино ружьё без спроса взял. Я вздрогнул. - И что? Покалечил кого-нибудь? - Да нет, к счастью. Мой парень всех спас. - Что ж, по порядку давай. Она рассказывает, а мне остаётся лишь потирать лоб. Не рассчитал ты, Пантелеич, переборщил... Конечно, я не из тех тренеров, что не знают другого средства кроме кнута, но порою бездумно бью по больному, желая разбудить спортивную злость. Тренер должен идти по лезвию бритвы: кнут и пряник. Нос у Светланы красный, однако держится, не плачет. - И что, выходит, подруга твоя цела, а брат всё равно не может себя простить? - Да. Ах вот оно что. Рогалёв собрался бросать стрельбу, и на тренировке ему было уже плевать на очки, поэтому волнение и отступило. - Иди домой, Рогалёва. Пусть брат отдохнёт, в саду поработает, глядишь - к соревнованиям успокоится. Только ты его не жалей, а то вижу, сильно опекаешь. Как маленького. Не надо слизняка из него делать. Лукаво смотрю ей в лицо. Вспоминаю, как однажды мы с приятелем прогуляли уроки. Ему купили велосипед - уж очень хотелось испытать новую машину. К вечеру я вернулся домой будто бы из школы. Мать велела мне закрыть глаза и по команде открыть. Входя в комнату я услышал высокий, пронзительный звонок, а, открыв глаза, увидел новенький велик: ослепительно голубой с блестящими спицами и ещё не стёртыми об асфальт шинами. И тут я заревел и во всём сознался. Велосипед не отняли, но боль от незаслуженного подарка крепко засела в памяти. - До свидания! Светлана идёт к двери: шаг, ещё шаг - чем ближе тем медленнее. Уверен, окликну её сейчас - не выдержит. Жду. Интересно, накажет ли меня за это Тишина? Я медленно перевожу взгляд на пьедестал, стоящий у стены. Краска на нём потускнела, ступеньки стёрлись от множества ступавших по нему ног и ножек. Сколько пламенных сердец ликовало от триумфа и сетовало на второе или третье место! Я и сам изношенный свидетель больших побед, только вот не желаю пока стоять у стены ненужным хламом... Шаг ещё шаг... Она взялась за ручку двери, смотрю ей в затылок. - Виктор Пантелеич, не могу больше! Я... Я... Из её глаз вот-вот брызнут слёзы. - Знаю, Рогалёва. Пятьсот восемьдесят девять очков не твои, брата. Зачем мишени поменяла? - Виктор Пантелеич, отстраните меня! Отправьте Грач, у неё ведь неплохие показатели... - Светлана вытирает нос платком. - Брат знает? Может, он от столика нарочно отошёл, чтобы ты мишени поменять успела? Хмурюсь, но уже больше для острастки. - Нет! - Она некрасиво морщится, слёзы бегут по щекам. - Нет! Нет, я вам клянусь! Отстраните меня, только Сашку не наказывайте! Не дайте ему бросить стрельбу! Не виноват же, не виноват! Я на колени встану! - Отставить, - мой голос звучит слишком громко для Тишины, но всё-таки я не кричу. - Не хватало ещё этих буржуазных штучек. Ишь чего выдумала, на колени вставать. Сядь и успокойся. Она садится, её худенькая фигурка, взгляд, жесты - всё выражает мольбу. - Если по совести, то надо бы тебя отстранить, но показатели у вас с братом высокие, Крестовский на одно очко отстал - так что неважно, поменяла ты мишени или нет. - А если... Если нас всё-таки отстранят? - А ты положись на судьбу, Рогалёва. - Я едва не сказал "доверься Тишине". - "Покорного судьба ведёт, а упрямого тащит". Слыхала такое? - Да. Мама говорит. Терпеть это не могу. В ответ я молчу. Здесь любые слова бесполезны, ведь этот закон можно понять, лишь получив от судьбы изрядного пинка. Однако вдруг на ум приходят слова, более ей близкие: - А ведь у вас говорят: "Сделай проще - не делай ничего". Разве это не одно и то же? Светлана широко раскрыла глаза от изумления. - А... Ну... Да, вообще-то. Значит... - Она собралась с духом. - Значит вы меня не накажете? Не расскажете родителям? - А для чего бы я тогда тебя после тренировки оставлял? Так сразу к вашим родителям и пошёл бы. Так что, считай, я ничего не видел. А наказание... Нет более жестокого судьи, чем собственная совесть. Я едва не добавил "Тишина". Снова скрипнула дверь. Удаляющиеся шаги в коридоре. Лёгкие и торопливые.