Цветами радуги

      Хонджун притащил старый полароид с барахолки и целую кучу кассет к нему разной светочувствительности. Хва даже представить не мог, сколько денег потратил тот на эту блажь, роскошь. Они нащелкали миллион снимков: милые совместные как они дома валяются на матрасе; Сонхва курящий на балконе ранним утром, на плечах которого лишь тонкая простынь; Хонджун, сидящий в высокой зеленой траве; уличные кошки, которых они выходили кормить; их переплетенные руки на фоне цветов; снимки многоэтажек и их тени от закатного солнца; а еще множество снимков весьма порнографического содержания, которые не покажешь родителям, да и вообще никому.       Хва все-таки перекрасился в розовый. Теперь он был похож на облако сладкой ваты, которую Хон пихал ему прямо в лицо, когда они приходили в луна-парк.       Старший всегда улыбался, когда в тысячный раз перебирал все снимки, складывая их в аккуратненькую коробочку с бантиком сверху. Это самые счастливые недели его жизни. От радости сводило щеки. У него как будто был нескончаемый леденец, который делает жизнь сладкой, а рот наполненным слюной. Но ему все хотелось большего. Они были едины телом, но все еще разум другого был непонятен как тессеракт, тетракуб, существовавший только в другом измерении.       Денег осталось не так много, поэтому Джун принял тяжелое решение написать куратору и вернуться к работе. Он был лучшим в своем деле. Знал город как ни один другой его житель. Все скрытные места и пути отхода, где расположены камеры и полицейские участки. Его ни разу не ловили, хотя на каждой вылазке он опасался этого. Иногда, проходя мимо патрульных с рюкзаком полным наркотиков, сердце замирало, и он думал: «Ну все, сейчас меня повяжут». Но каждый раз они лишь приветливо кивали и удалялись по своим делам.       Сонхва тоже боялся. Он трясся в ожидании возлюбленного, минуты казались часами, а часы – годами. Время шло по–другому. Бесконечно растягиваясь как патока. Пока младшего не было дома, чтобы отвлечься, он вспоминал все его родинки. Представлял, как целует каждую из них, образующих прекрасные созвездия на коже, которым он обязательно даст подходящие названия. Он помнил досконально их расположение, так, что мог бы с закрытыми глазами написать карту. Каждый раз они прощались как последний.       Когда дверь тихо распахивалась, пуская внутрь второго, Хва бежал со всех ног в коридор, обнимая изо всех сил дорогого ему человека и плакал слезами счастья, что все хорошо.       Ночи они проводили так же: под звездным небом, откровенничая всем, чем только могли, бесконечно отдавая свою любовь, сгорая в ней. – Я хочу попробовать наркотики. – В один из дней сообщил Сонхва. Так буднично, как будто сказал, что хочет попробовать новый вид чая. – Нет. Это даже не может обсуждаться. – Противостояли ему. – Почему тебе можно, а мне нет? – Он настаивал. – Ничего страшного не будет. Ты знаешь, что делать, а я буду под твоим присмотром. Пожалуйста, – не унимался он, целуя крепко сомкнутые в кулак чужие руки, – все будет хорошо. – Я так слаб перед тобой. Ты же знаешь. – Похоже, Хонджун начал смиряться. – Блять, просто не могу тебе противиться. Я готов сделать все, что угодно. – Он погладил розовую голову, покоящуюся у него на коленях. – Но я не хочу и не могу убивать тебя. – Я готов умереть, готов разлететься на тысячи октилионов атомов и стать частью вселенной, материалом для новых космических тел: планет, звезд метеоритов. – Ты бредишь? – Как же он любит эти вопросы–утверждения. – Нет, я абсолютно серьезен.       Хонджун не устоял перед этой энергией. Уже на следующий день он капитулировал и спросил, чего именно хочет старший, с оговоркой, что это будет лишь один раз. На что получил ответ: «Не знаю. А что вообще есть?». Пришлось проводить краткий ликбез по видам наркотиков. Они остановились на каннабисе. – Травку изготавливают из конопли. – Джун достал небольшой зип-лок с наполнением похожим на зеленый чай. – Ну это я и так знал. – Он фыркнул, со сложенными на груди руками. – Подожди, и слушай дальше. Из конопли еще делают гашиш, но это довольно скучно. По крайней мере, мне не зашло. Одни мои друзья– дебилы, однажды, купили на все свои жалкие гроши гашиша, но когда развернули его и начали курить, поняли, что это гематоген. – Хон достал сигарету. – Для курения используют сухие листья. Есть еще пыль и экстракт. Экстракт иногда добавляют в выпечку, ну, сам понимаешь, зачем. – Он достал бумагу для самокруток и растрепал сигарету, высыпав табак на стол. Затем отсыпал примерно такое же количество каннабиса и растер его до однородного состояния, смешав с табаком. – Есть разные способы курения травы, например, еще через «водник», но это простой и самый классический. Фифти фифти. Главное действующее вещество – тетрагидроканнабинол. Ты знал, что каннабис можно использовать как обезболивающее и для снятия симптомов рассеянного склероза и ряда других заболеваний? – Он аккуратно пересыпал примерно половину в бумагу и начал закручивать. Затем смочил слюной край, и самокрутка была готова, а после сделал вторую. – Пойдем на балкон?       Они растянулись вдоль балкона, сидя облокотившись на прохладную стену. Щелкнула зажигалка, и Сонхва сделал первую затяжку. Дым был гуще обычного и как будто тяжелее. Он выпустил его из легких, не чувствуя особых изменений. Рядом Хонджун пускал колечки. Вторая тяга далась тяжелее. Щеки покраснели, лоб обдало жаром. Чувство легкости не отпускало. Он начал говорить какую-то бессвязицу, забывая буквально, что говорил 5 секунд назад. Джун смеялся и улыбался лукавой ухмылкой. Докурив, Хва положил ему тяжелую голову на плечо, другой еще докуривал, пуская пьянящий дым. Сознание уплывало куда-то далеко и не поспевало за его тараторящим, болтливым языком. Облака мыслей, гонимые ветрами мотивов, проливались дождём слов. Координация и ощущения размеров собственного тела нарушились.       После некоторого времени, когда они так сидели, смеясь с глупых, несвязных шуток и каламбуров, расслабляясь, захотелось нестерпимо есть. Нужно было найти что-то сладкое. Хорошо, что Хонджун предусмотрительно купил несколько шоколадок. Они запивали их таким сладким чаем, что во рту появлялось неприятное ощущение от сахара. – Мне понравилось. – Пак довольно щурился, откусывая целый кусок шоколадной плитки. Хонджуну стало страшно.

***

– Давай еще. – Нет. Я сказал, что это будет лишь разовая акция. – Хонджун недовольно морщил брови. – Ну, пожалуйста! Трава – это слишком не серьезно. Считай, развлечение для детей. – Каких это детей ты видел с самокрутками полными травы? – Ты был таким ребенком. – Не унимался старший. – Да, и я сейчас совершенно этому не рад. Что ты хочешь? – ЛСД. Мне кажется, это звучит круто, судя по тому, что ты рассказывал, и я видел это в фильмах. – Нет, нет, нет и еще раз нет. Об этом не может быть и речи. – Он сложил руки на груди. Закрытая поза, которая говорит о том, что он РЕШИТЕЛЬНО против этой затеи. – Я умоляю тебя. – Старший сложил руки в молитвенном жесте. – Я просто хочу быть ближе к тебе. Ближе к твоему миру. Пускай он темный и мрачный. Я просто хочу понять. Мне это нужно. Ты не стал торчком, о которых говорят по телевизору и в школах, что они обязательно заканчивают свою жизнь в канаве. Почему со мной может что-то такое случиться? Ты не доверяешь мне? Я хочу и могу позволить себе попробовать все то, что пробовал ты. – Сонхва, – Младший очень редко называл его полным именем. Обычно это было «Хва» или ласковые прозвища, – Я не хочу, чтобы ты проходил через это. Как ты не можешь понять? – Он почти кричал. – Даже не спрашивай больше о таком. Ты не станешь ко мне ближе. Мы и так постоянно рядом. Не нужно пытаться залезть в голову ко мне. Там сплошной бардак! – Не правда. Да даже если там бардак, я все равно хочу быть частью этого. – Хва уже плакал. Он не мог ничего объяснить. Ему просто этого хотелось. – Так мы будем едины еще и ментально, а не только физически. Я хочу быть в твоей голове. Хочу полноценно там жить. – Ты и так единственное, о чем я думаю. – Он ответил уже спокойнее.       Сонхва не был удовлетворен исходом того разговора. Он просил каждый день, больно напоминая о том, что не может понять до конца младшего, хотя они уже знали друг друга лучше, чем самих себя. Джун был непреклонен, из раза в раз отвечая отказом. Тогда Хва перешел к шантажу, говорил, что уйдет. Выгонит второго из квартиры, если он такая бесчувственная скотина, которая отказывается понимать его. Хон сдался спустя несколько дней непрекращающейся головомойки. Взяв обещание, что каждый наркотик, который Пак захочет, они будут пробовать лишь по разу. Старший радостно кивал, думая, что еще в начале учебного года не мог представить, как он продвинется в понимании устройства этого мира, узнает столько нового и познает себя.

***

– Мы не будем принимать целую марку, потому что от такого в первый раз тебе снесет башню, а ловить потом тебя, ходящего по стенке с панической атакой, я не хочу. – Джун снова доставал зип-лок, словно это какое-то таинство, причастие, а пробовать они будут просфору. – Расскажу тебе занимательную историю. – Он разрезал цветастый квадратик на 4 части. – Лизергиновый синтетический диэтиламид или ЛСД изменил и популяризировал Тим Скалли. Он был выдающимся школьником, с выдающимися интеллектуальными данными, возможно, это было побочкой его синдрома Аспергера. Скалли хотел изменить мир с помощью ЛСД, считал, что это прекратит войны и сделает людей счастливыми. Даже предложил разослать открытки, пропитанные кислотой, а потом объявить, что у каждого из миллиона получателей есть пробник наркотика. ЛСД называли «солнечным светом», и оно получило массовую известность благодаря хиппи. Сама же лизергиновая кислота производится грибом «Спорынья», а затем из нее уже изготавливают ЛСД, это полусинтетический наркотик. – Он подцепил пальцем крохотный кусочек бумаги. – Открой свой ротик и высунь язык.       Хва высунул свой длинный, почти змеиный, язык, чтобы получить «проскуру» не имеющую запаха, горьковатую на вкус. Джун сделал так же. – Не дотрагивайся языком до губ, пока рассасываешь, а то будет потом неприятно. Скажи, если тебе станет плохо. От ЛСД тебе будет либо круто и крышесносно, либо ты можешь словить ужасную паничку вплоть до паранойи. – Играла музыка. Что-то легкое из плейлиста Хона. Старший перекатывал на языке медленно растворяющуюся бумажку. Спустя полчаса он почувствовал эффект, будто пол под ним начинает ходить словно волны в погожий день. Все вокруг стало таким красивым, ярким. Стены светились и переливались. Он лег на спину, прямо на пол и закрыл глаза. Тут же перед ними закружился калейдоскоп новых красок невиданных до этого. Чувство эйфории превысило свой лимит, зашкаливало. Вселенское счастье, умиротворение разливалось по кровотоку, заставляя мозг пульсировать в черепной коробке.       Хонджун лег рядом, внимательно всматриваясь в чужое блаженное лицо. Он приблизился, опираясь на локоть, и привычно провел линию от лба к переносице и далее по носу. Его возлюбленный был таким прекрасным, еще краше чем обычно, если такое вообще возможно. Он был так ярок, что сложно смотреть без солнцезащитных очков, будто наблюдаешь солнечное затмение, словно Сонхва сам звезда с самым ослепительным свечением.       Время снова растягивалось как меласса, тростниковый мед, такое же сладкое и тягучие, оно больше не имело ничего общего с физическим измерением и трехмерным пространством. Конечности приятно покалывало в онемении. Хотелось танцевать, кружиться и делиться своим счастьем со всем миром. Охватить его полностью. Хва попытался встать, чтобы поддаться этому влечению, комната вокруг кружилась вместе с ним, отражая звонкий смех от стен. Его бросило в жар. Кожа начала потеть то ли от воздействия наркотика, то ли из-за того, что он танцевал уже какое-то время. Он рухнул на матрас. – Джун, мне сейчас так хорошо. Я люблю тебя так сильно. Я люблю весь мир. Я бы сожрал тебя целиком и мир тоже. – Старший выписывал в воздухе руками причудливые фигуры. – Мне никогда еще не было так хорошо. Я не понимаю, почему ты так долго скрывал это сокровище от меня. Ты жадина. – Я люблю тебя больше всего этого мира вместе взятого. И мне не нужны наркотики, чтобы так таращило, потому что у меня есть ты. – Жаркий поцелуй усилил ощущение блаженства, переполняющего организм настолько, что, кажется, оно сейчас перельется через край. – Ты мое сокровище, а не эти жалкие химические соединения, дурманящие сознание.       Вечер все-таки перетек в ночь, совершенно незаметно подкрался, крадя солнечный свет, погружая комнату в сумерки, а затем в темноту. Эйфория сменилась ужасной паникой. Хотелось вырваться из клетки, убежать далеко от этого необъяснимо страшного места. Бежать так, чтобы в легких не осталось кислорода, а селезенку кололо. Хва начал в непонимании цепляться за стены, казалось, что его сейчас вывернет наизнанку. Внутренние органы будто перепутались и не могли больше нормально функционировать. Он задыхался от ужаса. Обратно на свет, в безопасность его потянули нежные, знакомые руки, как это уже было однажды. Хонджун успокаивал его, плачущего и вздрагивающего от собственных всхлипов. Сонхва снова ощутил то неохватимое, неописуемое чувство любви, когда сердце готово выпрыгнуть из груди, ломая ребра и грудину. Он плакал уже от счастья, осознания, что кто-то может любить настолько сильно, пылая и сгорая вместе с ним.       С медленным угасанием действия наркотика появлялся неутолимый голод. Они опустошили пол холодильника, сметая все. Хонджун опять позаботился о том, чтобы у них была еда и минералка для отходняка. После сытного завтрака и бессонной ночи они, наконец, уснули, даря друг другу эскимосский поцелуй и клятвы вечной любви.

***

      Следующим в виш-листе Сонхва оказался эфедрин. Его совершенно не остановил тот приступ паники, который он испытал во время приема ЛСД. Тем более, он был заранее проинструктирован обо всех возможностях и последствиях. Хонджун опять сопроводил свой ликбез занимательной историей появления наркотика. Просветил, что эфедрин – это лекарственный препарат. Его использовали для лечение кашля, он до сих про входит в состав сиропа, облегчающего симптомы бронхиальной астмы, и вместо инъекции адреналина, потому что у них схожий эффект. Эфедрин устраняет сонливость, поднимает физические и интеллектуальные возможности организма на новый уровень. Ты не чувствуешь свои реальные возможности, кажется, что способен на все. Именно поэтому его использовали спортсмены в качестве допинга в смеси с кофеином и аспирином, пока это не было запрещено законом.       Его пришлось вводить внутривенно. Хонджун отказался колоть сам себе, но с видом лучшей медсестры процедурного кабинета, сделал аккуратный укол Сонхва, точно в вену. Даже ваточку со спиртом приложил. Все как в поликлинике.       Сначала ничего не было, но уже через минут 40, хотелось носиться по квартире словно белка. Хва не находил себе места, но и занятие придумать не мог. У него еще никогда не появлялось столько сил и энтузиазма. Он не придумал ничего лучше, чем заняться уборкой. Внезапно пыль и жир на кухне стали раздражать его во сто крат больше, чем до этого. Пришлось выгрести все свои тряпки, тазики и ведерки, чистящие средства и приступить к генеральной уборке. Ни одна пылинка не осталась на своем месте, все углы вымыты, ни капли жира на кухне, а одежда (в том числе Джуна) идеально разложена по стопкам от самых темных вещей к светлым. Он помыл даже холодильник и потолок в ванной. Хонджуну, наблюдавшего до этого за всеми телодвижениями возлюбленного, пришлось держать его балансирующего аки Золушка на краю ванны. Обессилив, старший плюхнулся на матрас. Эйфория сменилась чувством всепоглощающей тоски, будто его жизнь закончится через несколько часов, вместе с действием наркотика. Успокаивало лишь то, что Джун был рядом, нежно перебирая розовые волосы, поглаживая по спине и шепча милые глупости на ухо. Он расцеловывал нос, губы и щеки, так же, как он делал тысячу раз до этого, но почему-то в этот раз такие простые вещи не приносили никакого удовлетворения. Все еще хотелось плакать, рыдать. Он так и заснул на коленях младшего, который следил за ним до самого рассвета, а утром набрал теплую ванну с пеной и любимой морской солью. Такая сладкая, привязывающая крепкими красными нитями к себе забота, от которой не сбежишь, да и не хочется. Он растирает уставшую от неудобного сна спину. Перебирает тонкие пальцы, гладит запястья и предплечья, а затем целует плечи и лопатки, пускай с солоноватым привкусом, но ему все равно нравится. – Залезь ко мне. – Шепчет старший. – Мы тут не поместимся. – Я потеснюсь, – Поджимает под себя колени. Хонджун медленно снимает свою одежду и аккуратно складывает, чтобы Сонхва не ворчал. Вода переливается за край, коврик для ног становится мокрым. Он садится напротив. – Ты еще хочешь? Хочешь продолжать? – Да. – Несмотря на то, что тебе сейчас плохо? – Да. – Он немного вытягивают ноги. Теперь они касаются коленями. – Я понимаю, что не всегда все должно кончаться хорошо. Негативный опыт – это тоже опыт. Мне нужно все. Я хочу пережить все возможные исходы. – Я просто не понимаю. Тебе мало меня? Мало того, что я тебе всецело принадлежу? – Я хочу большего. – Он смотрел тем самым хищным взглядом, что Джун написал когда-то. Кто бы знал, что это будет пророчеством.

***

      Сонхва никогда раньше не бывал в ночных клубах. Это казалось чем-то слишком социальным и отталкивающим. У него даже знакомых, с которыми он мог бы посетить такое место, не было. Это что-то для тусовочной молодежи, которые ходят пьяными потанцевать и подцепить себе кого-нибудь на ночь. Он снова нарядился в черные джинсы, больше подходящего для такого мероприятия низа у него не было, и одолжил футболку Хонджуна, который опять был во всем черном: шорты, футболка с разводами от белизны и булавками, безразмерная рубашка.       Пить алкоголь перед сим мероприятием Джун запретил, сказав, что мешать они не будут, а то мало ли что снова случится с Хва.       Охранник без проблем пустил внутрь зала, грохочущего музыкой. Первым впечатлением старшего было ощущение, что он сейчас оглохнет, по ушам долбили хиты 80-х вперемешку с олдскульным роком. За столиками сидели захмелевшие посетители, а у небольшой сцены танцевала толпа пестрых, одетых на любой вкус молодых людей. Хон сказал, что когда-то это был его любимый музыкальный клуб, и такие вечеринки у них проходят крайне редко, обычно на выходных тут концерты местных рок-групп и афтер пати, на которых два с половиной инвалида посасывают дешевое пиво из бара. По его мнению, это чуть ли не единственное более-менее приличное место для тусовок, остальные клубы наполнены пафосной молодежью, ищущей алкогольного угара и кого бы побыстрее снять.       Они стояли в очереди в туалет, под него было выделено два полноценных помещения. Рядом, на стене висело огромное зеркало, пока они торчали у закрытых дверей, оперившись на кирпичную стену, какой-то в хлам пьяный посетитель столкнулся лбом с зеркальной поверхностью и начал вести диалог сам с собой. – Ты такой пьяный, дебил. Дай мне пройти. – Да ты сам в говно, урод. – Может, мы пойдем еще выпьем? – Давай.       Он поплелся в сторону бара за добавкой, под провожающие, в недоумении, взгляды.       Наконец, настал их черед. Хонджун затащил Хва в освободившуюся комнату. Все равно тут всем наплевать. Еще один пакетик с застежкой молнией. Аккуратно он достал одну прессованную яркую таблетку и положил себе на язык. – Иди сюда. – Он притянул старшего за талию близко близко, чтобы вместе со слюной передать заветную таблеточку в форме розового сердца. Дурманящий поцелуй, и вот уже Сонхва рассасывает горькую кристаллическую массу, такую обманчиво привлекательную. Ее вкус не имел ничего общего с красивой оберткой. Вторую, пачкая красным язык, уже рассасывал младший.       Примерно полчаса они просидели на высоких барных стульях, потягивая сок и не чувствуя никакого эффекта, но постепенно опьяняющая легкость, похожая на ту, что Пак уже переживал, заполняла разум, вымещая все остальные мысли. Абсолютная пустота в голове, только бесконечное одухотворенное чувство кайфа и возбуждения. Хотелось двигаться в ритме знакомой музыки, которая уже не пыталась разорвать барабанные перепонки, отдаться волнам блаженства.       Сонхва всегда думал, что не умеет танцевать, это был один из его комплексов, но сейчас у него не было никакого стеснения. Ему казалось, что все смотрят только на его грациозные, прекрасные пируэты. Им восхищаются, хотят быть похожим на него, сияющего во тьме этого зала ярче, чем светомузыка.       Пульс участился. От повысившегося артериального давления лицо покраснело, щеки обдавало жаром. Хотелось пить, но жажду невозможно утолить ни водой, ни безалкогольными коктейлями. Ноги не ощущали усталости, они как будто парили над полом, грязным, липким из-за пролитого пива и виски с колой. Мир был как под уменьшительным стеклом, протяни руку и охвати его целиком, а затем сожми ладонь, он посыплется прибрежным песком. – Я хочу. – Хва чувствовал невероятное возбуждение. Они танцевали близко настолько, что на них странно косились бородатые рокеры со стаканами разбавленной ссанины, называемой светлым нефильтрованным в этом заведении. – Чего? – Он закинул руки на шею, сталкивая их лбами. – Тебя. – старший облизал пересохшие губы. – Мне это надо. Срочно. Я не смогу доехать до дома. – Ты с ума сошел? Тут не тебе не место для поебушек. У меня даже нет ничего с собой. – Придумай что-нибудь. – Настойчивая просьба, больше похожая на приказ. Его повели сквозь толпу за руку на прохладную улицу, уже начинавшую пахнуть осенью.       Грязный переулок за баром. Те, кто не может вытерпеть очередь в туалет, идут туда справлять нужду. Хонджун скидывает с себя рубашку, бросая на асфальт, и опускается на колени, пока старший пытается прийти в себя, убирая мокрую от пота челку со лба. Из-за пожара, разгорающегося внутри, по лицу струится влага. Звук расстегивающейся молнии и стягивания тесных джинс до середины бедра.       На черную ткань капает тянущаяся струйками густая, вязкая слюна. Пошлый, непристойный минет, пока за стенкой рядом веселятся и выпивают крепкий алкоголь множество людей. Сонхва видит жгучую звезду Сириус перед закрытыми глазами, когда с громким стоном пачкает чужое лицо спермой. – Поехали домой. – Младший вытирается краем футболки и поднимает перепачканную рубашку. Такой грязный и потрепанный. – Я люблю тебя. Знаешь же, что ты лучший. – Пак безумно улыбается, обнажая белые зубы. Волосы растрёпаны от собственных рук.

***

Отходняк от экстази был полной противоположностью кайфа от его употребления. Головы трещали, а сердца устроили им такую тахикардию, что было чувство, будто они умрут через секунду. Ни спать, ни есть не хотелось, только безумно пить, как после долгого путешествия по пустыне. Сухость во рту невозможно побороть. Единственное на что способны организмы после принятия чудесной, яркой таблетки – это лежать в полубессознательном состоянии, с бесконечным чувством тошноты, от которого не помогало даже опорожнение желудка. Их посещали странные, бессвязные галлюцинации, вызывающие чувство паники перед иллюзорными хтоническими чудовищами, пришедшими из рассказов Лавкрафта, которого они читали друг другу в слух несколько недель назад. Держаться за руки, переживая жуткие отходосы так по тупому романтично. Шаткая опора друг для друга, словно они вместе балансируют на цилиндре. Если упадет один, то второй повалится следом.

***

– Это последнее, что я тебе даю. – Очередной зип-лок. На этот раз с грязно-белым порошком, отдающий чем-то желтым. Уже неприятен только по своему виду, а пахнет чем-то напоминающим средство для мытья посуды. – Это мефедрон. Или «меф», или «мяу-мяу». Называй как хочешь. – Сонхва смотрит внимательно, с недоверием. – Я долгое время был на мефедроне, это главная составляющая соли, но в ней есть еще другие примеси, именно поэтому она такая непредсказуемая. – Он открыл пакетик и высыпал немного на стол, а затем сформировал карточкой две ровные дорожки. – Мы пробуем это один раз и больше никогда не вспоминаем о наркотиках. Начинается учеба. Если долго жрать эту хуйню, у тебя повыпадают зубы, сокровище, потому что из организма вымоется весь кальций. – Почему тогда твои зубы в таком хорошем состоянии? – У меня хороший стоматолог, хотя это обошлось мне очень дорого. – Он подает Сонхва коктейльную трубочку.       Сонхва втягивает носом порошок, от которого хочется чихать. Хонджун повторяет за ним. Во рту появляется мерзкий вкус, который срочно необходимо зажевать жвачкой.       Они лежат на полу с переплетенными пальцами. Внезапно накатывает ощущение комфорта. Становится хорошо и спокойно. Полное удовлетворение и моральное расслабление. Никаких проблем вокруг. Все происходящее вне их квартиры, вне их самих больше не волнует. Картинка перед глазами уплывает, стены и даже потолок становятся такими интересными, будто видишь их впервые. Таращит всеми цветами радуги. Главное, что они вместе, а остальное совершенно не важно. Есть только они в этом моменте, их клятвы, безграничная, как вселенная, любовь и ничего больше. Это не похоже на то, что они пробовали до этого. Эти ощущения самые приятные. Ими хочется насыщаться из раза в раз, но тебе все равно будет мало.       Довольно быстро начинает отпускать. Сквозь стучащие зубы появляется гадкое чувство, что все не то. Мир перестает быть интересным. Это мучительно, и от этого невозможно куда-то деться. Все тусклое, бесцветное, а настроение на нуле. И ничто не в силах его не поднять. Чувство полной паршивости и разочарования. Руки трясутся, а голова начинает трещать. Хочется еще и Джун, не сдерживая обещания, делает им по новой дороге. Это продолжается всю ночь.       На утро физически хуево, и нет других эквивалентных слов для этого состояния. Как и нет возможности и желания что-то делать. Они проторчали всю ночь, а теперь физически им предстоит мучаться несколько часов. После нужно поесть и отоспаться.       Но хочется это повторить.

***

      Одним заходом не ограничилось. Теперь единственное, о чем они могли думать был мефедрон. Пропущенные звонки от родителей и полное игнорирование других людей. Их засасывало в зыбучие пески дурмана.       Вернуться на пары в университет – довольно просто, но сложно делать вид, что все в порядке, для этого нужны стоические усилия. Именно благодаря им никто и не замечал, что с ними что-то не так. Никто и не догадывался, что всю неделю у них были мысли лишь о субботе, до трясучки, когда уже можно въебать новую дозу, желательно несколько раз, и ловить всю ночь кайф. Трахаться и балдеть, а потом все по новой, настоящий марафон. Безграничное блаженство и чувство комфорта. Все остальное отошло на второй план. Пока шла учебная неделя, нужно было собирать мозги в кучу и пытаться сосредоточиться хоть на одном предмете, но память начинала подводить, а все мысли возвращались к заветным выходным, когда уже можно будет расслабиться и ни о чем не думать. Странная безрассудная страсть. Как же хорошо, что от мефедрона, такого доступного и простого в применении, нет ломки. Только психологическая зависимость, прямо как у них друг от друга, и отходняк длиною в день. Одно сплошное расслабление, отказ от реальности и полное принятие друг друга. Желательно внутривенно. Сонхва научился делать уколы, руки теперь не тряслись от ужаса только от мысли об игле. Матрас стал их спасительным плотом среди хаоса этого пугающего мира, где утешение можно найти только в новой дозе и своем партнере. Они были в свободном падении.       Когда младший уезжал рано утром в субботу за закладкой, Хва начинало трясти. Руки дрожали, он не мог найти себе места в квартире. Все ходил, словно искал пятый угол. Хаотично кружившие мысли, как электроны вокруг атомного ядра, всегда сводились к одной точке. Ощущение сильного волнения накатывало волнами как шторм. От него во рту пересыхало, так, что жажду не утолить, а судорогой скручивало живот и кишечник. В ожидании приходилось бороться еще и с непрекращающейся диареей. Тревогу и беспокойство могло унять лишь одно средство. Как же хорошо, что у них была стипендия и деньги, которые давали родители, не понимающие, что происходит с их детьми.       Они могли не беспокоиться о стерильности шприцов и других принадлежностей, успокаивая себя тем, что они заботятся о своих организмах походами в аптеку. Провизор смотрела странно, когда выдавала покупателям шприцы, презервативы и смазку – минимальный необходимый набор. Они же не какие-то животные, в конце концов. Просто люди, которые поймали волну и познали настоящую ценность собственной жизни. Они жили в постоянном ощущении, что один без другого – ничто.       Это могло происходить до бесконечности, если бы не влетевший однажды в квартиру с перепуганными глазами младший, который и без того задерживался уже порядочно. Хва так волновался в ожидании. Последнее сообщение от парня от получил часа три назад. Они более менее спокойно закончили учебный день. Хонджуну надо было отлучиться по делам. Сонхва был возмущен, но ничего не мог с этим поделать. Ему просто не хотелось отпускать от себя любимого, такого необходимого для жизни как кислород для горения. – Мне пиздец! Мне просто ПОЛНЫЙ ПИЗДЕЦ! – Он начал судорожно собирать вещи первой необходимости в рюкзак. – Хва, Хва, мне нужно ехать в участок, слышишь? – Сонхва не слышал. Просто не мог осознать и поверить. Липкое чувство страха не успевало пробиться сквозь его заторможенную реакцию. Он немо опустился на пол, сжимая толстовку на груди. – Что? Я не понимаю. – Наконец до него начало доходить. – Зачем? Я не понимаю. Что случилось? – Я был у своих дебилов. Они купили недавно конструктор, чтобы делать меф. Сегодня хотели опробовать. Я нужен был, чтобы проверить качество. – Вещи летели в рюкзак. – Я сидел на кухне, играл на телефоне и переписывался с тобой. Все шло хорошо, до тех пор, пока соседи не вызвали ментов из-за странного запаха. И вот, сижу я, значит, играю, а тут БАХ, а дверь вышибают. Всех начинают вязать. Мордой в пол. Ну как обычно. Тут же стали снимать отпечатки пальцев. Отвезли всех в участок, сверили пальчики. Моих нигде нет. Я ничего и не трогал ни посуду, ни сам конструктор, ни ингредиенты. Так что меня заставили быть свидетелем. Хорошо, что у меня есть знакомые там, они отпустили буквально на полчаса, чтобы я собрал необходимые вещи и вернулся. – Старший плакал навзрыд, закрывая покрасневшее лицо ладонями. – И все бы ничего, но если эти тупоголовые торчкозавры расскажут о моих приключениях, то все, а если они еще и возьмут пробу мочи, то все. Пиздец. Я сяду. Я сяду на бутылку. Тебе придется носить мне сухари и банки сгущенки. – Нет, я не верю. – Начиналась истерика. – Ты просто, блять, не можешь. Это невозможно. Ты дурак! Зачем ты вообще там был?! – Сонхва кричал дрожащим голосом, не видя ничего перед собой из-за слез. – Прости, прости. Я обещаю, я вернусь. Слышишь, сокровище. – Он опустился рядом на колени и обнял трясущимися руками. Самому хотелось плакать и верить в свою ложь во благо. – Все будет хорошо. Я просто не могу бросить тебя. – Джун гладил его успокаивающе по спине. – Я так тебя люблю, ты слышишь? – Заплаканное лицо смотрело на него, его нужно срочно расцеловать. Вдруг, это последний раз, когда они видятся. – Просто знай, что я всегда буду любить тебя и всегда буду рядом. – Он целовал щеки, лоб и губы. Уже пора было уходить. – Держи этот номер, если тебе будет нужна любая помощь, позвони. Это мои друзья, но прошу тебя, не проси у них дозу. Слышишь? – Хва кивал как болванчик, а младший все спрашивал, слышит ли тот его.  – Никаких больше уколов. Ты обещаешь? – Да, да. Я обещаю. – Он вытер текущие без остановки слезы со щек. – Я люблю тебя. Они обнялись еще раз и поцеловались на прощанье, как будто это их последний день жизни. Поцелуй с привкусом соли и горечи. Такой ужасный, что сердце разрывается на куски, дышать невозможно как от пневмоторакса, а диафрагма трещит. Хонджун уходит, а Сонхва не хватает воздуха, не хватает сил встать с пола и как-то продолжить свое существование в бесконечной тревоге. Дозы не хотелось, не хотелось вообще ничего, только, чтобы возлюбленный вернулся. Взрыв сверхновой – катаклизм вселенского масштаба, возникающий в конце эволюции звезды, который сопровождается выделением огромного количества энергии, а затем медленным угасанием вспышки.

***

      Дни тянулись один за другим серой массой. У них не было ни начала, ни конца. Один сплошной поток бессвязной рутины. Сонхва забывал поесть, ходить на пары. Мог только часами лежать и смотреть на те звезды и созвездия, что они рассматривали вместе. Нестерпимо хотелось плакать. Уже не навзрыд, а просто тихо всхлипывать от неизмеримой тоски. Сердце тоже уже не щемило. Оно потеряло всякую чувствительность. Нужна была новая доза Хонджуна перорально порошком, внутривенно разведено с водой из-под крана. Вообще без разницы.       В доме не было никаких наркотиков, сколько бы он не искал по запыленным углам. Все чисто в этой грязной квартире. На подоконнике среди игрушек лежала заветная бумажка с номером телефона. Может, ему могут помочь? Хотя бы на время. Нужно снова почувствовать тот комфорт и безмятежность, что были рядом с Хонджуном.       Он позвонил. На том конце послышался приветливый мужской голос. – Да, я вас слушаю. – Это Сонхва. Ваш номер мне дал Хонджун. Сказал, что, если что-то случиться, я могу позвонить. – А, Сонхва. Я рад с тобой наконец познакомиться. Что у тебя случилось? – Он сказал мне о таком не спрашивать, но вдруг вы все-таки мне не откажите… У вас есть мефедрон?

***

      Хонджун вернулся спустя две недели в абсолютно пустую квартиру. Похоже, что в ней уже несколько дней никого не было. В раковине лежала грязная посуда, а на матрасе свалена одежда и одеяла. В отчаянье он стал звонить Юнхо. Это был единственный одногруппник, номер которого у него был. Ведь однажды он передавал им с Минки травку от общего знакомого. Он быстро узнал, что Сонхва уже неделю не появлялся в универе. Его охватила паника. Что делать? Куда бежать? Звонить его родителям? Хорошо, что они обменялись контактами.       Родители Пака тоже не знали где он. Они так разволновались от этой новости, хотя Джун соврал, что их сына не было в универе день и пообещал, что найдет его, чего бы это ни стоило. Странное обещание от такого как он. Хонджун уже считал себя последним негодяем из-за того, что втянул Пака в этот поганый, жестокий мир наркотиков. Он уничтожил его своими собственными руками, словно царь Мидас, но только то, к чему он притрагивался превращалось не в золото, а пепел. И он испортил все, что только можно.       В тот же день Ким обзвонил все полицейские участки города. Ни одного парня с розовыми волосами у них не было. На очереди морги и больницы. В последних все чисто, а вот в одном из моргов ему сообщили, что к ним поступил розововолосый парень на днях, воткнувший себе нож в горло. Сердце разрывалось от боли. Только бы это был не он. Хонджун этого не переживет. Он молился про себя, чтобы все было хорошо.       Со всех ног Джун помчался в этот морг, пообещав санитару заплатить, если его пустят взглянуть хоть одним глазком. Он узнает его за доли секунды.       Санитар провел по мрачному коридору подвального помещения. Тут располагался морг судебно-медицинской экспертизы, куда привозили всех почивших насильственной смертью. В трясучке от накатывающей тревоги, его привели в комнату для сохранения тел при нужной температуре. Стальной шкаф, словно камера хранения вещей на вокзале, со множеством секций. Работник отпер одну из них и выкатил тело. Хонджун вздохнул с облегчением, когда увидел ярко-розовую голову какого-то симпатичного при жизни парня с веснушками на шее. Его было чертовски жаль. Такой молодой. Что заставило его покончить с собой?       По дороге домой Хонджун все размышлял, что ему делать. Обращаться в полицию не хотелось. Он так хорошо знал их систему работы. Поискать день другой и забить хер, закинув папку с делом в дальний угол шкафа. Так они поступали почти со всеми делами, как будто у них был план только по закрытию дел, связанных с наркотиками. Постоянные рейды по первому же звонку от неравнодушных соседей, осмотры подозрительных людей на улице. Иногда они специально следили за курьерами, чтобы уличить на месте преступления не только их, но и потребителей товара.       Хон вспомнил, что оставлял номер своего друга для Сонхва. Боже, хоть бы он не просил его о дозе. Это был его куратор. Тот человек, от которого он получал товар. Самый его близкий и надежный, как ему казалось, друг. Ведь они общались уже столько лет и не раз прикрывали друг друга перед лицом правопорядка. Ему были даны четкие указания, чтоб он не продавал никакой дряни его сокровищу. Пускай с сомнительной моралью, но этому человеку он доверял. Больше было некому.       Длинные гудки и такое же длинное ожидание, пока ему ответят. Нервные пальцы не находят себе место. Он перебирает левой рукой шнурки на толстовке. Скручивает в улитку. Точно так же как это делал Хва, когда нервничал. – Ало, Джексон, Сонхва у тебя? – Дрожь в голосе выдает его панику и отчаянье. – О, ого, Джун! Сто лет не общались. Тебя отпустили? – Да, я смог выпутаться и тебя не сдал. Говори уже что с Хва. – Голос срывался. Руки пробрал тремор. – Он был у меня несколько дней назад. Прости, но он так умолял меня, и я не смог ему такому красивому отказать.       Что… Какого хера? Он ведь так просил. Он умолял не делать этого их обоих. Почему они так поступили? – Где он сейчас? – Горячие слезы текли по щекам. Ком в горле не давал дышать. Вот что Сонхва чувствовал, когда ехал за ним в тот гадюшник? – А, да я не знаю. Он уехал с какими-то ребятами. – Какого хера, Джексон? – Кричит на всю улицу. – Ты обещал мне! Я взял с тебя чертово обещание! – Голосовые связки как буто сейчас лопнут от натяжения. Как он мог так проебаться? Это изначально было ужасной идеей, но больше ему не к кому было обратиться. Он винил себя в собственной наивной глупости. Не зря Хва говорил, что он дурак. – Куда они поехали?

***

      Так началось бесконечная погоня на перегонки со временем. Если не успеешь, то потеряешь все. Хонджун ездил из одного притона в другой. Всегда упуская Сонхва в последний момент. В городе оказалось слишком много таких мерзких мест, и в них было сложно попасть, а допросить местных торчков еще сложнее. Их рассказы были настолько кривыми и неправдоподобными, запутанными в пространстве и времени. Они сами потерялись и их уже никто не сможет найти и вывести на свет. Рваная одежда, грязные волосы и гнилые вонючие зубы. Они давно на солях. Года 4. Такими темпами им останется совсем немного. Ужасное осознание, что их с Сонхва мог ждать такой исход. Сейчас он просто не позволит такому случиться. Этот вид смрадных, отвратительных квартир навсегда отпечатается в памяти. Как самая лучшая брошюра о вреде наркотиков. Он бывал в таких местах раньше, но в примерно таком же состоянии как местные обитатели, а их уже мало что волновало, кроме кратковременного ощущения пустоты в голове, когда тебя отпускают все насущные проблемы. Они все от чего-то бежали. Реальный мир был им тесен и не нужен.       Он убил на эти поиски две недели. Бесконечной вереницей в памяти проносились квартиры-притоны, которые уже забыли, кто их владелец и жив ли он вообще. Плача каждый день, Джун пересматривал их фотографии, так запавшие в душу, куря одну сигарету за другой, все хлопая розовые кнопки в фильтре.       Такой яркий, заменяющий светило на небе, Сонхва, в любви которого он мечтал однажды сгореть, смотрел на него со множества снимков. Он вспомнил, как тот говорил странные вещи, что при большом взрыве все атомы были вместе, а значит они были знакомы еще с момента сотворения вселенной, когда их атомы знали друг друга, а еще что снова готов стать материалом для новых космический тел, рассыпаться на простые частицы, вернуться к первородной форме. Как же Хонджун этого не хотел. Он просто молился всем богам, хотя был атеистом, чтобы с его сокровищем все было хорошо, так по простому и родному, как это было до их экспериментов с собственными разумами. Сонхва хотелось удержать всеми силами в этом мире, вернуть к реальности, где они могли бы быть счастливы без искусственной стимуляции дофаминовых рецепторов.