На просторах ночного Токио

Звезды горят на небе, луна светит за облаками, верхушки деревьев тянутся вверх и качаются из стороны в сторону. Ночной воздух обдувает лицо, колышет волосы, мысли приходят в порядок, а запах ночи и её свежесть дурманят голову. Байки, толпа людей в одинаковой форме, храм Мусаши – всё кажется сном, чертовски приятным сном. Отовсюду слышатся голоса болтающих подростков, рядом стоят Майки, Дракен и Эмма, которые тоже разговаривают, и, кажется, что-то говорят самому Янису, но он просто пропускает всё мимо ушей. В голове только мысли о предстоящей встрече с Баджи, а остальное его не сильно волновало. И если это всё-таки сон, то Ян не хочет просыпаться, ни за что. Порыв ветра заставляет волосы лезть в лицо, а кожу покрываться мурашками, всё-таки Венский не взял с собой ничего чтобы накинуть сверху. Радует, что хотя бы ночью температура в Токио не настолько высока. Съёжившись и убрав волосы с лица после очередного порыва ветра, Янис выныривает из своих мыслей. Увидев черноволосую макушку, что подходит к ним, сразу оживает, щипает себя за руку, чтобы успокоиться и полностью прийти в себя. Подойдя ближе, подросток подаёт голос, а Ян отмечает, что тот достает ему аж до середины шеи. — Кого это ты привёл на собрание, а, Майки? — немного задрав голову, чтобы посмотреть в глаза новому человеку, Кейске кривится из-за большой разницы в росте (не в его пользу), а после снова подаёт свой громкий голос, — Я тебя раньше видел? Больно знакомо твоё смазливое лицо. Заметив, как лицо собеседника меняется после слова «смазливы», черноволосый довольно улыбается, открывая вид на клыки, которые всегда придавали Баджи более дикий вид. Глаза Яна распахнулись, брови поднялись вверх, весь внешний вид выдавал явное удивление, а потом лицо его скривилось в недовольстве. Смазливый? Он?! Да что за бред! Понаблюдав за тем, как его друзья убивают друг друга взглядами, Майки думает о том, что у Джан-чана и правда смазливое личико, а после подаёт голос, радостно улыбаясь. — Баджи! Ты что, не узнаёшь? Джанису вернулся в Японию! И, видимо, будет тут подольше обычного. — Давно не виделись, клыкастый, — подаёт голос веснушчатый. Лицо Кейске разгладилось, недоверие и недовольство пропали, а оскал сменился на улыбку, как только он услышал имя человека, стоящего перед ним. — Ты серьёзно вернулся? Я думал ты нас кидануть решил, так надолго пропал! Ахуеть можно, — немного потупив взгляд, Баджи поднимает голову и снова заглядывает в карие глаза, — Ты такой шпалой стал, пиздец просто! А лицо всё такое же девчачье. — И ничего у меня лицо не девчачье! Ты нормальный вообще?! Кто так друзей старых встречает, сначала предъяву кинул, а потом обозвал! А сам-то? Да ты пока голос не подал, я думал, девчонка какая-то подошла. — Эй! Нарываешься? Сейчас опять, как в детстве, пиздиться будем?! — Баджи! Тебе только повод дай, сразу кулаками махать начнёшь, — Кену, видимо, не очень нравилась вспыльчивость друга, пускай и конфликт сейчас был шуточным, — Успокойся уже. — А смазливому ты и слова не сказал! Почему только я пиздов отхватываю? — Да ладно вам, потом разберётесь, собрание начинать пора. Поставив точку этой фразой, Майки разворачивается и идёт в сторону храма. За ним уходит Кен, потом и Баджи подходит к своему отряду. Свастоны расступаются перед главой, сгибаются пополам в поклоне, Янис же удивляется, нихуёво Манджиро их воспитал, если это можно так назвать.

***

Немного непонятно, зачем его вообще позвали на это собрание? Разве что он познакомился с капитанами Токийской Свастики и с Эммой поболтал, больше ничего интересного и не было. Нет, встретиться с Баджи было приятно, очень. Смотря на Кейске, Эмму и Майки, Янису пусть и становится тоскливо, но вместе с этим что-то такое родное, домашнее и уютное просыпается внутри. Бьёт в нос запахом прошлого, пробегает мурашками по коже, тянется мёдом, оседает во рту приторным вкусом. В такие моменты Венский думает о том, как было легко раньше, а ещё, что пора перестать жить прошлым и вспоминать его при любом удобном случае. Они уже выросли, столько времени прошло и столько всего произошло за это время. А он что? Это время он провел за решёткой. Всё, что у него тогда было, это воспоминания про японские улицы, где происходили самые запоминающиеся моменты его жизни, про друзей, а ещё про Шиничиро, который стал кем-то вроде второго старшего брата. Сейчас, лёжа в своей комнате, Ян радовался, что они переехали сюда. Даже в детстве было неприятно возвращаться от раскалённого асфальта, воздуха, что пах песком и солью моря, от ярких огней фестивалей, и, конечно от друзей и родственников, дорогих старшего брата и сестры, от Андрея и Аямэ-сан обратно. Обратно к тусклому небу, серым панелькам, раздолбанным дорогам, к глупым мальчишкам со двора и школы, которые только и делали, что дразнили его за то, что Венский выглядит как девчонка, дразнили, пока не получали в челюсть, не лишались зубов или пока не получали трещины в костях. Всё-таки было бы странно, если бы Янис каждые каникулы тусовался у семьи Сано, но ни разу не был бы в додзё. Ну, с Манджиро у них взаимная неприязнь, Кейске иногда слишком громкий и грубый, а у Эммы не всегда есть время или желание тусоваться с мальчиком, Шиничиро часто занят байками или делами банды, а может и с его старшим братом, Сашей, зависает, кто знает. Так почему бы не сходить в додзё к Мансаку-сану? Закрепить знания, исправить ошибки, или может, поговорить с мудрым человеком, задать вопросы, ответы на которые есть только у кого-то с богатым жизненным опытом. Теперь в Беларуси его ничего не держит, все близкие здесь, в Токио. Жизнь только начинается, вроде и друзья появляются (на самом деле просто возвращаются из прошлого), Ян ни в чем не нуждается, Андрей тут какая-то крупная шишка, поэтому и квартира у них большая, и комната своя есть, и деньги имеются. После того, что произошло с матерью Яна, Жени и Сони, их дядя сразу же взял на себя опеку, переехал с семьёй в квартиру побольше, оказал поддержку. Да и Аямэ-сан не осталась в стороне, Венский до сих пор помнит, как в первые дни после выхода на свободу, плакался ей в плечо, словно маленький ребёнок, а она и не против, всегда рада поддержать, дать совет или помочь чем нужно. Янису стыдно. Лично он считает, что не заслуживает такого отношения к себе, было бы легче, если бы от него отвернулись, выбросили на улицу, вытерли об него ноги, он бы всё понял. Не привязался бы, не было бы надежды на нормальную жизнь и было бы так спокойно, жить, зная, что если ты в один день сгниёшь в подворотне от передоза, всем будет всё равно, всё на твоей совести, это твой выбор, твои ошибки и твоё наказание. Но нет же блять! Его любят, его ценят, о нём заботятся. Теперь он не имеет права на ошибку. Только бы в нём не разочаровались, только бы не увидеть презрения и отвращения в их глазах. Только бы они... Не забыли о нём. Не вычеркнули из своей жизни, как какое-то недоразумение. Он ведь не ошибка, верно?.. Такой как ты не заслуживает друзей. Я знаю. Тогда почему так вяжешься к людям? Почему не отказался идти на собрание? Почему не выставил Майки и его дружка за дверь? Я не знаю... Ты думаешь, что ты для них друг? Нет... Я для них просто этап в жизни, они забудут обо мне через пару лет... Ты хочешь, чтобы это было не так? Я не знаю. Хочешь, чтобы твои домыслы оказались неправдой? Не знаю! Тогда чего ты хочешь? Хочу, чтобы все от меня отстали! Я прекрасно справлюсь один! Так ты хочешь остаться одному? Нет! Я не хочу чтобы меня бросали! Это очень страшно. Чем я этого заслуживаю? Может, пора уже разобраться в себе? Ты только и можешь, что отвечать «Я не знаю», даже не пытаешься задуматься над вопросом! Ты ничего не понимаешь! Ты не был на моём месте, ты не пережил то, что пережил я! Думаешь, что твоя «трагичная» судьба делает тебя лучше других? Думаешь, что из-за того, что произошло, ты заслуживаешь больше, чем другие? Думаешь, что особенный? Да! Нет?.. Я не знаю! Не хочу отвечать... Ты бежишь от реальности, ты боишься смотреть правде в глаза, ты боишься своих мыслей, ты пугаешь сам себя. Да, я боюсь себя. Очень боюсь... Я не хочу слышать свои мысли, не хочу знать, что я на самом деле думаю... Ты боишься, что то, что о тебе говорят окажется правдой. Что ты на самом деле психопат.

***

Утро встретило Яниса ослепляющим светом солнца, что лился из незашторенного окна, бил по глазам, выедал их. Зажмурившись, блондин падает лицом в подушку, чтобы не мучить свои бедные глаза, хмурится, а потом всё-таки встаёт с кровати. С каждым днём он выглядит всё хуже. Режим сна убит, питается он тоже так себе, Ян вообще не удивится, если окажется, что у него гастрит и парочка язв. Всё его питание заканчивается перекусами и газировкой, если повезёт, если нет, то парой стаканов воды и жвачкой, которую он жуёт только чтобы избавиться от тошноты, что уже как родная сопровождает его последние месяцы везде и всегда. С каждым днём лицо всё бледнее, мешки и синяки под глазами больше и темнее, скулы острее, волосы выпадают чаще и их всё больше. Ещё месяца два и Янис начнёт выглядеть как живой труп. И как от него люди не шугаются? Как встал с кровати, так и сел обратно. Нет никакого желания делать хоть что-то. Есть не хочется, от одной только мысли о еде желудок скручивает, а его содержимое подкатывает к горлу. Чтобы умыться и почистить зубы надо вставать и идти в ванную, а выходить из комнаты не хочется. Погладив кота, который так удачно попался под руку, Венский снова лёг, разглядывая потолок в комнате. Мысли в голове сменялись, приглушались, а голова начинала трещать, словно он упал на бетон с этажа так двадцать первого. Закинувшись таблетками от головы, что лежали на тумбочке рядом с кроватью, Ян просто глотает их, не запивая, настолько велико нежелание идти куда-то, даже в соседнюю комнату. Через какое-то время он засыпает под тихое мурчание кота под боком. Сквозь сон слышал, как Саша тихонько заглядывал в комнату, и, увидев, что младший брат спит, уходил. Раз шесть Янис просыпался посреди ночи, а после ложился снова. В некоторые из этих шести раз он просыпался зарёванный настолько, что ресницы слиплись из-за слёз и открыть глаза было очень сложно, дыхание было сбито настолько, что светловолосый задыхался, пальцы рук немели, а в ушах стоял ужасный свист и вой. Находя рядом кого-то из котов, пытался прийти в себя, поглаживая их шерсть, а после снова засыпал. И как бы ни старался, он не мог вспомнить, что же настолько ужасное ему снилось. Следующее утро Венский встретил с опухшим лицом, покрасневшими глазами, которые открыл с четвертого раза, и, что очень странно, болью в руке. Ладно, не так уж и странно. Пара секунд ушла на осознание того, что несчастную руку он вообще-то придавил всем своим весом. Неудивительно, что болит. Поднимает её, смотрит, медленно моргая. Совсем руки не чувствует. Пытается пошевелить пальцами, не выходит, вместо этого конечность пробивает дрожь, а неприятные мурашки ползут по площади всей кисти. Морщась, Ян опирается другой рукой на матрац, перекатывается на спину, и, продолжая помогать себе здоровой рукой, садится. Голова закружилась, в глаза ударили яркие пятна, что мелькали то там, то здесь. Немного посидев, он всё-таки встаёт с кровати и выходит из комнаты. Умывается, расчёсывается, а потом снова приходит в свою комнату. Весь день он только и делал, что дурью маялся. То гитару в седьмой раз настроит, то пару страниц манги прочитает, то телек посмотрит. Пару раз заходил на кухню перекусить, но при взгляде на еду, тошнота сменяла чувство голода, так что Ян просто уходил обратно. Поболтав с Андреем, а потом посмотрев телевизор в зале, он там и засыпает, на диване, без подушки, без одеяла. Зато сон был крепким и приятным. А такое случается редко. Эту неделю можно было описать одним словом — рутина. В школу Венский сходил только два раза, просто для галочки. Эти дни проходили как во сне. Никакого разнообразия, никаких Майки, никакой «Тосвы» и так по списку. Кажется, сейчас Ян снова заживёт спокойной жизнью, это ведь то, чего он хотел, так? Но вечером пятницы приходит сообщение с незнакомого номера. Путём нехитрых манипуляций (просто написав: «Это кто?»), выясняется, что это номер Баджи. И сейчас Янис быстро топает в сторону какого-то кафе, куда его позвал капитан 1-го отряда. Не глядя подписав номер, блондин кидает взгляд на экран телефона, увидев там кучу опечаток, из-за которых контакт подписан как «Баддци-*\\», улыбается, кивает своим мыслям и решает не переименовывать. Зайдя в здание, находит черную макушку, подходит и подсаживается. Янтарные хищные глаза поднимаются и глядят на него, после чего губы их владельца растягиваются в улыбке. Янис отзеркаливает жест и тоже улыбается, щурит глаза. — Привет, извини, что так внезапно. — Да ничего. Зачем звал? Кейске стреляет взглядом, сводит брови к переносице, мнётся, что-то обдумывая, а потом всё-таки начинает говорить. — Ты ведь не просто так пропал на два с лишним года? В колонию загремел. Можешь, не отнекиваться, я всё знаю. Это Майки у нас человек далекий от новостей, он ещё не в курсах, думает, что ты просто на родине тусил всё это время. Теперь уже брови Яна ползут к переносице, образуют складку. Он выглядит как дикий зверь, настороженный, готовый в любой момент среагировать и накинуться, укусить, расцарапать. Глаза цвета раухтопаза сверкают, искры слетают с них как с бенгальских огней. Губы кривятся, дергаются, обнажают резцы. Ясно, его сюда позвали не для дружеских посиделок. Идиот, это ж надо, надумал себе, что Баджи его корешем считает, просто смешно. Сейчас его снова ткнут носом в его прошлое, в его ошибки: «Гляньте, каков наглец! Этот психопат убил собственную мать, а теперь думает, что может рассчитывать на нормальную жизнь. Смех да и только!» Ян уже готовится хлебнуть говна, но когда Баджи начинает говорит, глаза расширяются от удивления, а в голове пустеет. Венский потрясён, поражён, он в ахуе. Настолько, что не верит в то, что услышал. Сухие, обкусанные губы открываются, закрываются, и снова открываются. Сиплым голосом он переспрашивает, чтобы убедиться, это правда, не обман, его уши слышат, а разум доносит информацию правильно. — Что?.. — Успокойся ты. Говорю, что я тебя позвал не для того, чтобы с говном мешать, а поболтать и кое-что спросить. Думал издалека зайти, чтобы так в лоб не спрашивать, а в итоге хуйня какая-то вышла. — Ага, хуйня та ещё. Лучше в лоб спрашивай. И пусть Кейске не попросил прощения вслух, весь его вид побитого щенка так и источал сожаление. Выглядел он так, будто готов сейчас же вырвать себе язык нахуй. Лучше поскорее уже выслушать этот вопрос, по возможности ответить на него и разойтись, но Баджи голоса не подаёт. Приходится первому разорвать тишину. — Ну, — получается немного сдавленно, угрюмо, эти две буквы настолько выразительными, что Кейске чувствует, как хмурятся брови человека напротив, а когда черноволосый переводит взгляд с окна на говорящего, тот продолжает, выдержав перед этим паузу, — Что спросить хотел? — Э-э, ну, это, — неуверенный друг детства выглядит до жути странно, непривычно. Янису было бы даже в какой-то степени смешно, если бы не ситуация. Так что он просто продолжает сверлить Баджи своими карими зеньками, ожидая хоть каких-то слов или действий. Удар в лицо за выёбистость, в конце концов. Кейске же готов под землю провалиться, только бы не смотреть в эти глаза, задавая такой ебланский вопрос. Такой вопросик может не то чтобы расковырять старую рану друга, а скорее влезть ногтями до основания, разорвать, увеличив её размеры. Сколько болезненных тем он вообще затронет, просто спросив? Наверное, все. От смерти отца, до убийства матери, жизни в колонии и всеми вытекающими из этого последствиями. Пиздец, Баджи ведь даже не знает, какие у его друзей взаимоотношения были, вдруг они там морды друг другу били ежедневно? Может, не поздно ещё спросить про погоду? Не поздно ведь, да? Ладно, была не была. — Ты ведь знаешь Казутору Ханемию? — С чего такие выводы? — Ну, мы с ним письма друг другу пишем, он там тебя упоминал, вот. — Ясно. Хуйни про меня не писал хоть? — Да не. Чуть ли не до небес тебя превозносил, как одного из немногих «ровных пацанов». Усмешка невольно трогает губы, показывая ямочки на щеках, а глаза прикрываются веками, блондин буквально переполнился чувством спокойствия и какой-то приятной настольгии. Интересно, как там Казутора? Нужно будет написать ему в ближайшее время. Из мыслей вырывает покашливание. Необычный жест, для такого человека как Кейске. Какой-то он сегодня странный. Больно уж спокойный что-ли. — Я этот разговор к чему начал. Как там Ханемия вообще? Письма это конечно круто, но он такой человек, что из него хуй вытянешь внятный ответ на вопрос о проблемах. — Ну, как тебе сказать. — Как есть говори, насколько он себя в дерьмо закопал? — По самые уши наверное. Мы особо про прошлое друг друга не расспрашивали. Но я знаю, что он вроде, как я, человека убил. Подробностей не знаю, но это был кто-то из близких его друга или что-то такое. В общем с говном смешал себя знатно, потом и других начал. То просто помоями обольёт с ног до головы, а мог и ебало размазать. Ну, я не осуждаю, сам не лучше. На четвертый день сорвался на чувака одного в столовой. Бедняга, у него теперь траблы какие-то с дыханием, но не важно, что-то я от темы отошел. Неудивительно в общем, что умом тронулся не меньше меня. — Ты не знаешь, кого он убил? Бля-я... — А какая разница? Неужели кого-то из вашей банды? Что с лицом? Че, серьезно кого-то из вашей супер-пупер банды что-ли? — Я тебе потом расскажу как-нибудь. В более приватной обстановке, так сказать. — И где ты такую найти решил, интересно. — Вставай, на хату ко мне пойдём. — Быстро это «потом как-нибудь» наступило, не? Ты, кстати, понимаешь, что тебе придётся меня обратно на байке отвозить? Я домой добираюсь только когда повезёт, ну, луна там в Козероге будет например. — Да без проблем, довезу тебя.

***

Дом семьи Баджи уютный. Выполнен в японском стиле, всё в светлых тонах, а по комнатам гуляет лёгкий сквозняк. Яну нравится. В комнате у Кейске холоднее, чем в остальных, ведь окно всегда открыто, чтобы бездомные кошки могли в любой момент залезть в его комнату и поесть, как сказал сам Баджи. Мило, заслуживает уважения. Венский, разглядывая логово друга, почти забыл, зачем они сюда пришли. М-да, разговор не из лёгких будет. О, котик запрыгнул в окно. Красивый. Зелёные глаза, шерсть серая, как дым, полосатый узор. Подождав, пока кот поест, подростки садятся по обе стороны от него. Будет легче рассказывать всякую стремную хуетень, поглаживая пушистого дружка. — Ну, рассказывай, что-ли... — Щас, дай с мыслями собраться. Комнату наполняет мурчание кота, и Кейске, немного успокоившись, начинает говорить. — Мы с Казуторой познакомились, когда нам было лет по 11-12. Вообще, дружба началась с того, что мы с ним попиздились, хах, — грустная улыбка сама расползается на лице, а глаза опускаются, глядя куда-то вниз, образы прошлого пролетают в голове, и черноволосый продолжает, — ну и на день рождения Майки мы решили подарить ему байк. Пробрались в магазин, с целью его украсть. Кто же, блять, знал, что это был магаз Шиничиро, сука. Когда тот пришел на шум, Казутора ударил его болторезом в голову, испугавшись за меня. Он Шиничиро не узнал. А когда приехали копы, взял всю вину на себя. Вот и сидит теперь за наш общий грех. Янис не знал, смеяться ему или плакать. Его друг, который стал этаким спасательным кругом в этой ебучей колонии, попал туда из-за убийства Шиничиро, который был Венскому как второй старший брат. Обидно, стрёмно. Он знал, конечно, что Шиничиро умер, но не знал, кто именно его убил. Несколько лет Ян дружил с убийцей своего «брата». А блять ему ли судить? Сам не лучше. Хуже в несколько раз. И никто блять, ни Женя, ни Соня, его нахуй из дома не выгнали, не оборвали все связи с убийцей их матери. Значит, и он не имеет права осуждать Ханемию. — Ну а ты? — Что я? — Как с Казуторой общаться начал? — А-а. Ну, я тогда в колонии только неделю был, или около того. Мы с ним пересекались пару раз, ели за одним столом молча. У меня крыша потихоньку ехала, сам понимаешь, а ещё плюсом ломка была, не курил дохуя времени. Вот и сорвался на каком-то слишком выёбистом в столовке. Подносом железным его отпиздил, лицо в мясо просто. Потом оказалось, что этот хер успел Ханемии чем-то нагадить. Ну и как говорится: «Враг моего врага – мой друг». Потом оказалось, что сидим оба за убийство, там закрутилось, завертелось, и вот, мы уже кореша. То отпиздим кого-нибудь, то сиги надыбаем, скурим одну на двоих, чтобы экономнее было. Весело в общем.

***

Слушая истории блондина, Кейске смотрит на впалые щёки, острые, словно лезвия скулы, потрескавшиеся губы, синяки под глазами, и, не отказывая себе в любопытстве, спрашивает. Вопрос выходит грубоватый, в присущей ему манере, интонация небрежности и будто осуждения или недовольства сквозит в его словах. — Слышь, ты с нашей последней встречи совсем не ел что-ли? На диете тип? — Ага, тип того. Пару дней уж точно не ел. Считай, для тебя стараюсь, худею. Уж слишком хилым ты на моём фоне выглядишь, бедняжка. — Э-э! Ахуел уже в край, а? А если серьёзно, то пошли на кухню, массу набирать будешь. — Не, спасиб, я не голодный. — Блять, я тебя не спрашивал так-то, — прибавляя своим словам веса, Кейске пихает его ногой в бедро, — Жопу поднял и попиздошил! На столе перед Венским стояла тарелка риса с карри, Баджи любезно разогрел порцию и сейчас сидел напротив, контролируя, чтобы съедено было всё. Как воспитатель в детском саду, честное слово. Янис осилил только половину порции, остальное в него буквально пихали силой. Так хуёво ему не было, наверное, никогда. С непривычки желудок, казалось, в эту же секунду лопнет. Через недолгое время Ян уже сидел коленями на плитке, согнувшись пополам над унитазом, а всё съеденное покидало желудок. Баджи заботливо держал пшеничные длинные волосы, чтобы хоть немного облегчить страдания друга. Неловко вышло конечно. — Ты это, извини... пожалуйста. Кейске, блять, пыточных дел мастер. Молчал бы в тряпочку и не напоминал о себе. Ну ничего, это ему ещё аукнется. Такие вещи Янис помнит долго. Когда желудок был полностью очищен, колени наконец оторвались от твердого пола. Немного пошатнувшись, блондин хрустнул затёкшими коленями, подошёл к раковине, прополоскал горло, смыл капли слёз с глаз. Оглянувшись, через плечо на друга, стоящего посреди туалета, подталкивает его к выходу, а следом выходит сам, гася свет. За окном уже темно, значит пора домой. Хотелось бы остаться на ночь, прямо как в детстве, но во-первых они теперь здоровые кабаны, а не мелкие пацанята, во-вторых Кейске скорее всего уже заебался быть в обществе Яна. Поэтому, откладывая мангу в сторону, он напоминает. — Ты говорил, что довезёшь меня до дома. — Что, надоело у меня тусоваться? — Боюсь, что снова меня покормить решишь. — Бля, в кого ты такая язва? — а сам Баджи улыбается, совершенно противоположная словам эмоция, — Пошли.

***

Баджи ездит так, словно родился потомственным гонщиком, делает крутые виражи, газует так, что ветер будто режет кожу, а черные волосы лезут Яну в лицо, глаза и рот. От Кейске пахнет дёгтем, дымом сигарет, а ещё цитрусами. А сейчас, когда его волосы буквально под носом, этот запах становится ещё сильнее и дурманит голову практически так же как и бешеная скорость. Ночной воздух холодный, кожа покрывается мурашками, глаза, в которых отражаются яркие вывески и свет фонарей, совсем чуть-чуть слезятся. Сейчас, стоя на негнущихся ногах, со спутанными волосами, с блеском в глазах, дрожа от прохлады, Венский понимает, как же ему это нравится. Нравится ночной город, нравится рассекать на байке, нравится, когда напор воздуха мешает дышать. Да, это ахуенно. Кейске срывается с места и едет обратно сразу после прощания, а Венский засыпает с улыбкой на лице и мыслями о том, что надо обязательно погонять с Баджи.