satanized (сатанизированный)

…Иисус, Он знает меня, и Он знает, что я прав…

Местами сырая земля липла к сапогам. Лес ожил птичьим гомоном, где-то вдалеке мерно стучал дятел. Чон очнулся от острого клюва в лоб. Ворчал, отмахивался от мошек, злился на паутину. — Надоело! Не пойду! — вскрикнул он, со злостью пнув землю. Ворон на плече встрепенулся, отлетел на безопасное расстояние и сел. Юноша осел на землю, столкнувшись спиной с осину. С губ сорвались тихие всхлипы и обрывки фраз. — Я не хочу! — сорвалось хрипло, переходя в плач. — Понимаешь, не хочу. Мне мерзко идти по такой земле! — А не менее мерзко ли было вчера пить? Заплаканные глаза поднялись с отчаянием. На мгновение Чонгука пронзила паническая мысль: мама узнала. Про прогулы учебы, пьянство, кражи. — Это она виновата… — шёпот дрогнул, исказился нервной улыбкой. — Да… это она виновата, что оставила нас здесь без гроша! И случайный камень улетел в неизвестную сторону. Глухо ударился о дерево. Стеклянный, тупой взгляд. Лицо опухшее, а голова только сильнее раскололась от истерии на ровном месте. — Эй! Кто здесь? — прокатилось эхом. Сердце пропустило удар. Чон застыл, руки онемели, тело не слушалось. Оцепенение. Утробный страх. — Эрен… что же делать? — шептал Чон, стараясь не захлебнуться от слёз. Шептал так тихо, насколько мог. Глаза забегали по ворону, остановились на пепельной грудке. Ладонями зажал рот, чтобы не сорваться на крик. — Кто здесь? — громко, настойчиво, но также с эхом. Эрен молчал. Начни он каркать — выдал бы их. Крик повторился. Окружённый высокими кустами, которые пока являлись его временной передышкой, Чон прислушался, пытаясь понять, в каком направлении он исходит. «Можно выбраться через лес… выйти вдоль аллеи Всех святых… Какова вероятность, что там тоже коменданты? Чёрт.» — рассуждал он, стукаясь затылком о кору. «Чёрт, думай… Думай! Думай!» Он поднял взор к небу. Оно слишком бескрайное для Империи. Может, в другой точке мира оно дарит свободу, спокойствие и покой? Собрав волю в кулак, Чон сиганул по кустарникам. Эрен в полете вцепился в крепеж для мантии, но когтями всё равно проткнул ткань, едва доходя до кожи. Юноша бежал, стараясь тише вдыхать. И в очередной попытке выдрать ногу из крепких объятий куста его заметили. — Ни с места! Кто бы ты ни был, ты обязан пройти с нами. Чонгук не оборачивался, знал, что под прицелом. Протискиваясь сквозь плотный алый плющ, он побежал, не глядя под ноги. Споткнулся об торчащие корни старого дуба и покатился по обрыву. Мелкие камни и ветки царапали его безжалостно. Чон пытался затормозить пятками, прикрывая голову предплечьями. Бесполезно. Эрен затерялся среди верхушек сосен, что росли вниз по склону. Коменданты отступили, заметив, как близко находятся к границе Империи. Бездыханное тело почти встретилось лицом с носком чужого сапога. Он лежал на самой кромке, где заканчивались земли Солариса и начиналась темная полоса. Дальше, за редкими столбами и колючей проволокой, уже маячили вышки Люксморсе. Сюда редко заходили обе стороны. Слишком близко. Слишком опасно. — Живой… — буркнул пограничник Люксморсе, опускаясь на корточки. Эрен сел рядом, распушив перья, будто мог закрыть юношу собой. — Мы с миром! Мы свои! Вдалеке, с противоположной стороны, на вышке Солариса мелькнули силуэты, но границу они не пересекали, а только наблюдали. — Свои, не свои… — второй сплюнул в траву. — Чего они всё время сюда лезут? Сапог бесцеремонно перевернул Чона на спину. Голова безвольно мотнулась. — Документов нет. — И чёрт с ним! Если соларцы увидят — скажут, что мы его тронули. Нам это надо? — Не-а. Холодная вода ударила по лицу. Воздух рванулся в лёгкие судорожно, с болью. В висках зазвенело. Мир качался. Небо слишком белое. Силуэты тёмные, размытые. — М-мх… — Смотри, живучий. Чона грубо толкнули сапогом в плечо. — Эй. Если жить хочешь — ползи обратно. Это не твоя сторона. Слова доходили кусками. Не твоя сторона. Граница. Жить. Эрен взволнованно щёлкнул клювом в лоб, утыкаясь в щёку. — Вставай… вставай… — шёпотом. Руки дрожали. Ладони скользили по сырой траве. Его просто… оставили. Не арестовали. Не спасли. Даже не посмотрели толком. Будто он мусор, случайно занесённый ветром. Сзади уже слышались другие шаги, чужие голоса, смех. Про него забыли. Чон кое-как поднялся на колени, потом на ноги. Мир плыл. Во рту стоял вкус крови и ржавчины. Эрен взлетел на плечо, вцепился в ткань. — Пошли… — прохрипел Чон сам себе. И, шатаясь, побрёл обратно в лес.

***

Волоча одну ногу, он шел по узким улочкам. Каждый взгляд, казалось, что каждый смотрит на него. Редкие прохожие останавливались, мельком оценивали. И даже это мгновение наблюдения пугало сильнее, чем реакция отца на возвращение. Он чувствовал, как чужие глаза проникают сквозь одежду и кожу, заставляя сердце биться чаще. Будто от него пахло не потом и грязью, а виной. Он опустил голову ниже. Плёлся по одному из грязных закоулков. «Ещё двести шагов до дома…» — он шумно выдохнул, прикрыл глаза, старался собраться с мыслями. Вдруг со стороны послышался писк. Ещё один, и ещё. Что-то насторожило. Он прижался к заплесневелой стене, стараясь не спровоцировать крысу, и осторожно сделал шаг вбок. Хромую ногу повело, и он рухнул прямо в мусорные пакеты. В диком желании подняться, он почувствовал, как под ним что-то шевелится. Крысы с переплетёнными хвостами. Скрежет зубов, шипение, которое пробирало до костей. В попытках не нарушить одно из данных обетов, которое гласит: «Не убивать животное, если только в целях самообороны или выживания». Он прыгал на одной ноге по раскиданному мусору. Чон попятился. Наступил на пустую бутылку. Та покатилась с грохотом. Крысы замерли. Сотня глаз уставилась на него. Он рванул прочь. Вылетел на людную улицу. Врезался в тетку с корзиной; она взвизгнула. Яблоки, груши и апельсины покатились по брусчатке. Тетка открыла рот, дабы высказать всё, что она думает о таких… наглецах. Ее взгляд зацепился за разбитую щеку, за порванный лацкан мундира, а лоб… Она крикнула: — Дева Мария! — ладони легли на грудь. — Сатанизированный! Он застыл, глаз заплыл, нога ныла. Он понятия не имел, что же делать. Соларцы окружали его. Разъяренные. Кто-то расспрашивал его: «Почему он отвернулся от света?»; «Дитя света, тебя кто-то ранил?»; «Приходи на литургию, каждый вечер среды в Базалик Роса». Его прижали за грудки к стене. Голова вжалась в плечи. Он видел, как кто-то наступал с вилами. Ноги не чувствовали земли, минут пять. Чон тяжело выдохнул, принимая свою смерть. — Разойтись! — сурово крикнул комендант. Соларцы не послушались. Давили сильнее. Кто-то подобрал с земли помятую грушу и кинул в юношу. Чонгук не успел увернуться. Он уже был не с ними. Он молился Люциферу. Себе. Матушке. Отцу. И мысленно с ними прощался. — За неповиновение государственному служащему вам полагается штраф в размере ста золотых монет. При ослушании и неуплате штрафа непослушание карается каторгой, — комендант повторил несколько раз. И ни разу не ошибся. Не запнулся. Забвение спадало волнами. Для опытного солдата было легко выхватить бессознательное тело из цепких лап. И спас его в этот день Гарольд Мюллер. Только Гарри унесет этот секрет с собой в могилу. Он понес Чонгука на спине к независимому лекарю, который принимал еще при Втором сыне. Еще в «полном» Вечном Рассвете. Пожилой мужчина с густыми бровями, где проглядывалась седина. Он визуально осмотрел юношу. Зрачки среагировали на свет. — Жить будет. При снятии мундира что-то металлическое звякнуло о деревянный пол. Жетон. Гарри поднял его с пола, рассматривая в ладони. — Оставь. Гёнсу зайдет. — Вы уже сообщили…? — Ты как раз этим займешься, — с хладнокровной улыбкой лекарь отвернулся от него к пациенту.

***

Дверь в лавку неохотно приоткрылась. Почему-то именно на Мюллера помещение оказывало неприятный эффект. Стены давили, может, из-за острого запаха мелиссы. Он не знал. — Господин Чон. Господин Чон, — начал юноша. Гёнсу ковырялся в подсобке, и, выйдя, стукнулся затылком о низкий проем. — Ай… грешный… — он помассировал кожу головы, выпутывая руку из густых смольных волос. — Чего тебе? Глаза полезли на лоб. Ну не мог! Не мог он его переносить на дух! — Чонгук… он у Рэя… Без сознания. Лавочник поменялся в лице, уголки губ опустились с полуулыбки. Он накинул тулуп и вылетел вместе с Гарольдом, закрывая лавку на ключ. Он влетел в хижину, со словами: «Где мой мальчик?». И, кажется, это был первый вечер, спустя столько лет после ухода жены. Он пустил слезу. — Господин Чон… — лекарь Рэй не договорил. Слишком защемило в груди. Несмотря на это, он продолжил: — Ушиб лодыжки. Незначительный. Мелкие ссадины. Пой травами. Лодыжку заверни в отвар и забинтуй. Если все сделать правильно, пройдет через двое суток. Чон поднял заплаканные глаза, растирая ладонь сына. Он шмыгнул, сжимая челюсть и качая головой.

***

Уже дома Гёнсу уложил сына на кровати. Проходился по коже марлей, пропитанной отваром из корня мандрагоры, выпаренным до нужной густоты, а мундир был сдан в ателье. Гёнсу вернулся в спальню сына. Снял с лодыжки уже холодную мокрую тряпку и начал обтирать кожу пропитанными бинтами с лечебными травами. Зафиксировал её, чтобы не мешала, и чтобы не смог сдернуть во время сна. Напоследок поцеловал в лоб, и ушел доживать субботний вечер в лавке. Чонгук спал, сжавшись в комок. В свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь щель в шторах, его лицо казалось умиротворенным. Мужчина поправил повязку, убедился, что она не жмёт, и накрыл сына одеялом. Его рука сама потянулась погладить спутанные волосы, но остановилась в сантиметре. Прикосновение могло разбудить.

Неделю спустя.

Гарольду зачем-то приспичило пройти через Комендатуру. Каменное здание, словно старый замок. Стояло чуть поодаль кафедрального собора «Базалик Роса». Чонгук плелся сзади. Пинал камушки и шмыгал носом. Солнце для осени непривычно жгло, и не оставляло желания ожидать друга на улице. Чон прошел внутрь. Холод встретил его в первую очередь. В глаза бросились гобелены от потолка до пола.

«Иисус знает меня»

«Верь — и наступит будущее»

«Бог видит всё»

Он прошел мимо, с легкой дрожью. Обернулся и покосился на буквы. На белого мужчину с русыми волосами до груди. Он вдруг вспомнил его. Своего Бога. Своего Идола. И понял, что увиденное это бред! Бог может быть только один и это сам человек. Как написано в догматах его веры. Еще шесть лет назад Комендатура встречала горожан с важными плакатами.

«Что делать при пожаре»

«Что делать при химической угрозе»

«Что делать при похищении»

Ни одного слова или смысла про надежду на кого-то. Только ты сам. Никто больше. Только ты руководишь этой жизнью! И машины большие летали в небе, даже фотография хранится в семейном альбоме всей семьи. Он, мама и папа стоят на палубе воздушной птицы. А внизу крыши домов Вечного Рассвета и котлованы квартала Л.