satanized (сатанизированный)

Solve et Coagula

Растворяй и сгущай

04:06. Холод кусал оголённые запястья. Гёнсу раскалывал чурбаки. Глухой, ритмичный стук разносился по всему заднему двору. Этот звук был знаком всем с наступлением холодов. У кого-то уже струился дым, и едва доносился запах гари. Мужчина поправил шапку со лба, принимаясь заносить дрова в дом. Он подкинул немного в печь, особо топить не собирался. Всё равно скоро покидать дом. Чонгук вышел из комнаты, обернутый в шерстяные вещи. В руках кружка с горячим чаем. Он протянул отцу кружку, перенося вес на левую ногу. Старший Чон обернулся на прекрасного сына, поджимая губы. Руки его явно ныли. — Отец, забинтуй, перед дорогой. Боюсь… что лодыжка подведет. Мужчина кивнул, закрывая дверцу печи и поднимаясь с пола. Чон не думал, больно или нет. Вцепился пальцами в стул, запрокинул голову и терпел, сжав зубы. Гёнсу хмыкнул, осматривая лодыжку. — Не дергайся. Губы младшего едва приоткрылись в немом: «Не могу». Последний оборот и бинт крепко зафиксирован. Мужчина задержал взгляд на сыне, положил руку на плечо и, выдержав паузу, сказал: — Обувайся. Пора. Облачившись в черные одежды, Чонгук кинул взгляд на часы: 04:20.

***

— И… долго ещё? Лес, окутанный смогом воскресенского утра. — Немного осталось. Сапоги скрипели по брусчатке. Ряса следовала за телами, иногда колыхаясь от ветра. Чонгук уперся ладонями в бедра, шумно выдыхая. Отец остановился. Не обернулся. Просто дал время на передышку. Привычный скрип резины по камням снова послышался. Даже пройдя приличное расстояние от города, в глубине леса они услышали гул органа. — Шесть утра. Нам нужно поторопиться. Прихожан начали зазывать на воскресную службу. Чонгук вздохнул, понимая — долго не выдержит. Также понимал: ещё пропуск и, он предатель. Прежде всего для себя самого. Среди серых деревьев и замершей травы наконец выглянул ветхий храм. Почерневшие стены, прогнивший купол. Он стоял окруженный дубами и березами. — Похож на православный храм, — подметил Чонгук. Отец кивнул, доставая из-за пазухи две маски. — Надень. Чтобы не светить лицами. Получив маску, юноша ощутил вес. — Керамика…? Нет. Глина… Ах, глина. Не дороже керамики для таких работ. Чон принялся рассматривать, словно ища знаки, почему именно такую маску отдал отец. Глаза вцепились в детали: белые листья вдоль левого глаза, ни углублений для носа и губ. Просто литая, потрескавшаяся глазурь. Тяжёлая. — Чья-то ручная работа, явно! Он глянул на родителя, тот уже надел маску. Кровь стыла, страха прибавлялось. И тут он вспомнил первоначальную причину отказов от ритуалов: утробный страх перед мраком. Он не готов так быстро прощаться со светом. Со внутренним светом. Обзор практически отсутствует. Узкие щёлки. Шепот сорвался с губ: «Пап…». Чонгук завертелся на месте. Теплая ладонь отца придержала его. Он поднял свои большие черные глаза с детской наивностью и доверием, хотя из-под маски полностью не разглядеть. Но родной отец узнает этот взгляд из тысячи лиц. — Пойдем. Чон младший взял за руку, и они наконец вышли из кустов. Пройдя около пятисот шагов, перед ними раскинулись двери храма. Из щелей доносился запах свеч и трав. Нижнюю губу Гука свел нервный тик. Пальцы похолодели, сердце билось в ушах. Он хотел замотать головой, но перед носом двери открылись. Отец кивнул головой, чтобы тот прошел. Но Чон всё не решался. Никак. Абсолютно. Ноги словно каменные, глаза полны страха. Гёнсу не планировал злиться, но крепко схватив за предплечье, затащил внутрь. Он держал его до конца, пока Чон не встал на очерченную дугу. Сам отправился на одну из вершин звезды. Юноша застыл. Глаза забегали по ближним. Не имея желания вглядываться в углы, Чон и так щурился от рези в глазах. По левую руку отец. По правую незнакомец на вершине, а на дуге рядом с ним фигура поменьше женская, под рясой. На третьей вершине высокая фигура, от неё тянется, скорее всего, ровесник Чонгука. Слева от Гёнсу, на дуге, маленькая фигура, и от неё — большая. А на начальной вершине самая миниатюрная из всех. Такая, что и бояться нечего. Он побледнел. Мама, он знал, она была среди них! Присутствие госпожи Мэри явно ощущалось. Но за какой маской она пряталась? Окинув еще раз, Чон убедился, что, да, все полностью в черном, только рисунки отличались на масках. По фалангам обдало холодом. В глазах зарябило от полумрака. Место жуткое. Сырость, затхлость. Мурашки побежали, когда за спиной раздался голос. Тело не слушалось. Он попытался посмотреть, но застыл. — Священным собранием мы едины! Мы с Богом, мы с нашим тёмным Богом! Фигура шла по кругу, медленно, распыляя кадилом из стороны в сторону. Запах вкусный, голос громкий, ужасающий.

«…Мы не клянемся кровью.

Мы не просим кары.

Лишь защити.

Лишь сохрани.

Лишь проведи сквозь тьму к утру, где никто не плачет…»

Холодный пот побежал по пояснице. Лодыжка ныла, как и левая нога, что устала держать вес тела. Разум плыл от всех сказанных слов и оставалось догадываться, какой смысл был вложен. Чон поймал себя на тишине. Ритуал окончен? Он не заметил. Но все молчали. И вмиг рукава рассекли воздух. Чон не отставал, также поднял правую руку, отставив два пальца вверх, а левую опустил. Прозвучало хором: «Растворяй и сгущай!» И Чон осознал: неважно, какой свет заставляют излучать, важно, что ты этого хочешь. Важно, что ты в кругу таких же. Гёнсу тронул его за локоть. Сын вздрогнул, выныривая из мыслей. — Пошли, — шепнул отец. — Ещё не всё. Чонгук кивнул, но перед тем, как сделать шаг, ещё раз глянул туда, где стояла самая маленькая. Пусто. На вершине, где только что была фигура в чёрном, теперь никто не стоял. Юноша замер. Обвёл взглядом круг. Все вершины были на месте, все дуги — тоже, все, кроме одной. Она исчезла, а может, её и не было.

***

На ручных часах Генсу было 7:01. У них оставалось ровно пятьдесят девять минут, чтобы незаметно войти в город до окончания службы. Впрочем, мужчина подавил наступающую панику. Дело становилось слишком серьёзным. Он не снял маску, и Чонгук не спрашивал; просто шел следом, хромая сильнее обычного. Лес редел. Деревья расступались, и впереди открылся овраг. А под ним поле. Чонгук сначала не понял. Переутомление от долгой тьмы или из-за дыма свеч сознание начало плыть? Поле дышало. Земля шевелилась. Тела пытались встать и падали лицом в грязь. Хлесткий удар бича разрезал и без того напряженный воздух. Вороны перестали кружить и начали пикировать, накрывая комендантские фуражки. Они гадили, клевали в глаза, даже когда получали по крыльям. А после из-за леса вылетела ещё стая. Они кружили, нападали и ранили комендантов. Гук замер, хотел закрыть глаза, уткнуться в кого-то, чтобы не видеть ничего. Словно надлом в душе и в сердце. Запах, пронзающий тело насквозь. Он не забудет никогда. Рефлекторно схватился за живот. Отец отдернул руку, качая головой. Его строгость пробивалась даже сквозь маску. Со стороны леса шурша, вышли те, кто был в кругу. Кто дышал одним воздухом с Чонгуком. Те же маски, те же черные одежды в пол. В руках несли свертки. Чонгук не сразу понял, что в них. Желудок сжался от запаха мяса. Хорошего мяса. Он ахнул. — Идём, — шепнул отец, — Быстро. У нас мало времени. Они спустились в овраг и через несколько шагов оказались у края поля. Вблизи ещё страшнее, больше холодит кровь. Люди ли лежали на земле? Кто-то ползал, кто-то просто смотрел в небо пустыми глазами. Но как только фигуры в масках появились среди рядов, произошло что-то странное. Кто-то приподнялся, кто-то протянул руку, а кто-то заплакал, да так, что только плечи подрагивали. Их ждали! Чонгук застыл. Он наблюдал за единомышленниками, как раздавали пищу, как каторжники прятали её в лохмотья сразу же, чтобы никто не отобрал. А после он заметил, как отец опускается на корточки, и протягивает флягу с водой. Чон подошел, чтобы взять кусок хлеба и… отдать следующему или выборочно? Он не решил ещё. Взгляд забежал за отца, и он, не думая, направился к следующему, как вдруг споткнулся о чью-то ногу. Рядом стоящий оккультист поймал за предплечье. Но впечатлительные глаза увидели своё. Бледная кожа, обгоревшая в некоторых местах. Ткань одежд… слишком хороша для жителя Империи. Белки ли алые, или сам цвет глаз алый — Чон не понял. — Отойди, — шепнул кто-то сзади. Алые глаза не моргали, они смотрели сквозь Чонгука — чье сердце забилось чаще обычного. От испуга ли? Или от ужаса вокруг? Уголок губ дёрнулся, тяжёлые веки сомкнулись. — Возвращайся домой, — шепнул отец. — Эрен, сопроводи! — крикнул старший на латыни. Гёнсу кинул взгляд на юношу и узнал. Он присел к нему, вороша внутренние карманы драпового пальто. Нашел. Удостоверение личности. Глаза забегали по строкам. Ким Тэхён. Гражданин Люксморсе. Он начал легонько бить по щекам, приводя в чувство. Веки едва содрогнулись, мужчина поднес к губам воду, заставляя сделать хотя бы глоток. Он не понимал, почему. Но уйти — значило предать. И Гёнсу прекрасно знал, что позвать Мэри он не сможет.

***

Перед сном отец зашел к сыну осмотреть лодыжку. — Еще раз поспишь с повязкой. Темные глаза поднялись на юное лицо. Явно уставшее. Младший кивнул, словно у него был выбор.