satanized (сатанизированный)

Вампир по имени Тэхён

Входная дверь хлопнула, запуская холод в натопленный дом. Юноша подорвался из кухни, скорее посмотреть. Он вскрикнул: — Отец! Гёнсу склонился к нему, обнимая за плечи. Ладони Чонгука легли на крепкую спину. От старого шарфа пахло травами, всё как обычно, но ноты валерианы цепляли сильнее. — Я переживал. — Всё в порядке. В лавке отбоя от клиентов не было. Старший Чон натянуто улыбнулся, накрывая затылок сына ладонью. — Ты сегодня молодец. Чонгук прижался сильнее. Ему не хватало этого тепла с мрачного утра. «Молодец» — можно ли теперь… этим… Гордиться? — Я приготовил рыбу на пару, как ты любишь. Мужчина захлопал глазами от удивления. Хотя бы одна хорошая новость за день, от которой с лица не слезала кривая, но искренняя улыбка. Чонгук возвратился к шкафу с посудой, доставая две тарелки, две кружки, из тумбы две серебряные вилки — напоминание о старой жизни, в которой они ни в чем не нуждались. Гёнсу же потрогал кирпичи, едва отдавали теплом. Он подкинул два полена. Перед глубокой ночью нужно хорошо протопить дом. Юноша разлил травяную настойку по керамическим кружкам, зашторил окно от лишних глаз и принялся за еду. Он старался — готовил. Отец оценил жест. И сожалел, что не показал сыну ад на земле раньше. — Кстати, неплохо для первого раза. Чонгук скромно улыбнулся, пряча глаза в стол. Он тихо сказал: — Как хорошо, что у нас есть крыша над головой. Мужчина кивнул, но не проникся словами. — Любой может оказаться на каторге. Стук по тарелкам сменился на шум воды, позже на тишину, в которой потрескивала древесина. Оба устали, оба желали спокойствия. Ощутив мягкий матрас, Чон Гёнсу так и не лег. Он сидел на краю постели, сгорбившись, глядя в пустоту, и не мог сомкнуть глаз. Постоянно прокручивал: «Я заберу его. Но мне нужен будет иммунитет, если пойду под суд. — Конечно, всё, что пожелает мой любимый лавочник…» «Лавочник», — лицо перекосило. Взглянуть на пустую сторону постели было предательски больно. Он ненавидел это чувство, когда губы дрожат, грудь сжимается и ничего не сделать. Голова продолжала повторять одну и ту же фразу: «Лавочник, Лавочник… Лаво-». Они говорили, сняв маски, с глазу на глаз. Её вьющиеся черные волосы, глаза — уголь, широкие. Лицо бледное. Только вздернутый кончик носа красный и щеки тронуты румянцем. Он так хотел прикоснуться к ней. Вновь сказать, как не хватает, но понимал — Мэри полностью захватила тьма. «…— Осознанное ли решение отправиться служить Люксморсе? — Да, любимый. Мне дали хорошую должность. Мы можем отправиться все вместе. Теплые ладони обхватили щеки, нежная кожа встретилась с щетиной. — У Чонгука будет лучшее будущее! Гёнсу долго молчал. Мэри читала ответ с выражения лица. Она отпрянула: — Письма буду писать.» Пальцы сжались, ногти впились в кожу, оставляя следы полумесяцев. — Лавочник, значит. Он покачал головой, прикрывая глаза от подступающих слёз. Никогда. Ни за что. Навеки. Отпечаток в памяти. День, когда пришла Империя. Город-государство Вечный Рассвет раскололся надвое. Он винил себя. Надо было уезжать. Сразу. Пока не поздно. Пока не стали чужими те, кто греб казну лопатой. Солнце, пыль, крики: «Мы освобождаем вас!». И сосед, который вышел с белым флагом, а через неделю ходил в новой форме. А теперь — поздно. Можно сбежать. Прогрызть клетку — и сбежать. Щелчок зажигалки — Гёнсу затянулся сигаретой. Давно же он не курил. Подоконник скрипнул, принимая вес, он сдвинул фотографии полной семьи, сухоцветы и столетнюю пыль к раме. Церковь Сатаны ушла первой. Инакомыслящим не место на старо-новых землях. На родных землях. Мужчина мог по несколько раз на дню молиться, корить себя за ошибку. В светлой надежде исповедоваться от раскаяния, желать искупления греха. Загружать голову работой, лишь бы забыться о предательстве. О предательстве родному человеку. Гадал: кто сломал в нём себя? Или это он сам — предал, чтобы остаться человеком? — Лавочник. Дым рассеялся, а вместе с ним — и последнее, что его держало в этой комнате. Гёнсу отвернулся от окна. Приглушенный свет из коридора тянулся по кухне, заходя на приоткрытую дверь в ванную. Бельё. Он совершенно забыл про замоченные вещи. Они плавали комом. Грязь сошла с брюк, соль впиталась. Чон всполоснул их, раздевшись по пояс. Да и не мешало бы принять душ. «Хорошо, что не пивная банка» — усмехнулся он, стоя под жесткими струями. Он постоянно смотрел на плитку, которую положил сам двадцать лет назад. И спустя время она даже не пожелтела, не то, что сейчас кладут в домах. Осторожный стук костяшками, выбивает от дела. Чонгук обернулся, сидя на стуле. — Ты чего-то хотел? Гёнсу качнул головой, глаза задержались на открытых тетрадях и учебниках. «Учится. Наконец-то.» Облегчение настигло разум и одарило незамысловатой улыбкой. — Пожелать спокойной ночи и осмотреть лодыжку. Юноша выставил ногу вбок, прокручивая несколько раз. Послышался незначительный хруст, но приемлемо. — Вроде… Всё хорошо. Сын улыбнулся в ответ, склоняя голову набок и прикрывая глаза. Гёнсу не поверил. Он присел, осмотрел и убедился. — Зануда грешная! — буркнул сын, возвращая глаза в текст.

─── ⛧ ───

Зябко. Ранее утро. Около шести. Глаза не желали разлепляться. Чонгук прошел босиком и пожалел. Пол леденящий. А ванне так тем более! Он на цыпочках возвратился в комнату за тапочками. Как раз заметил отца у плиты. Тот разогревал печь, очки съехали на кончик носа, а волосы взъерошены. — Доброе утро, — первым заговорил отец. — Доброе утро, пап. Младший Чон подошел к нему, посмотреть, успешно ли проходит разогрев. — Завтракать будешь? — Не отказался бы, только душ приму,— Чонгук улыбнулся и удалился в ванную комнату. Он натянул форму, сунул в сумку тетради и учебники, перекусил на ходу — тост с яйцом и рыбой, что оставил отец и выскользнул на улицу. Воздух резал дыхание, пальцы коченели в перчатках. Он взбирался в гору, к коллежу, и думал об одном: полгода. Всего полгода — и он сдаст выпускные. Поступит в Люксморсе. Там, где говорят, можно жить. Не бояться. Там, где мать. Если, конечно, не сдохнет от скуки раньше. В коридоре коллежа пахло сыростью и дешёвыми женскими духами. Юноша прошёл мимо компании — трое юношей, двое девчонок. Они говорили на смеси местного и того языка, что привезли с собой родители. Один из юношей, плотный, с тяжёлым подбородком, проводил его взглядом и что-то сказал остальным. Те засмеялись. — Эй, местный, — окликнул другой, с бледным лицом, — Ты чего такой хмурый? Господь недолюбливает унылых. Чонгук не остановился. Решал уравнение в уме, и водил языком по зубам. Где-то услышал, что если так делать, то лицо будет задумчивое. Ха! Сработало! — Слышь, тебя спрашивают, — тощий догнал его, толкнул плечом, — Или ты язык проглотил вместе с меткой? Он ткнул пальцем в лоб Чонгука, где под чёлкой пряталась печать. Чон спокойно перехватил его руку. Пальцы обхватили запястье и чуть заломили чужую руку. — Руку убери. Тот дёрнулся, но выдернуть запястье не смог. На миг в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх. — Да пошёл ты, — буркнул он и отступил к своим. Компания засмеялась снова, но уже нервно. Чонгук шел дальше. Лекции тянулись. Из-за усталости ему все казалось скучным и ненужным. Чонгук мучился вопросами: кому вообще нахер сдался разбор «Священной Библии», на четвертом курсе коллежа? На последней паре, когда все потянулись в часовню, он свернул к выходу. Служитель на двери глянул на него равнодушно и отвернулся. Здесь уже давно никто не считал прогулы. Он шёл домой, и в голову лезло одно и то же. Алые глаза. Тот незнакомец из леса. И которого он видел на каторге. Он умер? Чонгук мотнул головой, пытаясь стряхнуть видение. Не помогло. Издалека замаячила вывеска: «Травы и снадобья. Г. Чон». Витрина в пыли, за стеклом — пузырьки и сухие пучки, что свисали с потолка на бечёвках. Чонгук толкнул дверь, заодно под звяканье колокольчика. Внутри пахло полынью, мятой и чем-то горьким, как сироп от кашля, который единственный помогла вылечить горло. Вкус знакомый до боли в зубах. Пыль танцевала в лучах тусклой лампы. Отец, наверное, снова шерстит в подсобке. Чонгук взбежал по лестнице в дом, скидывая сумку в коридоре. Он размотал шарф, кинул перчатки на печь, сменил ботинки на тапочки. И услышал кашель. Сухой, до жжения в горле. Чонгук замер. Прислушался. Тишина. Он обошёл комнаты — никого. Спустился обратно в лавку. Медленно, стараясь ступать бесшумно. Заглянул за прилавок — пусто. В подсобку — никого. Он повернулся ко входу на лестницу и застыл. В лицо бросился сладковатый запах, от которого кружилась голова. Этот запах описывали в соларских учебниках по биологии, как химическое оружие массового поражения для всего святого. Чонгук нерешительно поднял взгляд встречаясь с незнакомцем. Мужчина стоял в проходе между стеллажами, прислонившись к косяку. Кожа фарфоровая, с проглядывающимися венами, особенно на контрасте с чернящими волосами, и багровыми ссадинами, что блестели от жирной мази. Алые глаза измученны и смотрели так, словно жизнь в них исчезала. Чонгук не услышал, как незнакомец вошёл. Мысли покрылись дурманом, а тишина резала уши. Незнакомец шагнул на свет, продолжая смотреть алыми очами. Сердце юноши колотилось в горле и вампир слышал его испуг. — Здравствуй, Чонгук, — сухо сказал вампир, — Я Тэхён, тот, кто спас тебя в лесу.