satanized (сатанизированный)

Возвращение

— Здравствуй, Чонгук, — сказал Тэхён. Голос был тихий, сухой, словно им не пользовались годами. От него несло за несколько миль сладковатым, выворачивающим запахом. А кожа покраснела, где были пузыри, лопнула и уже покрылась легкой пленочкой. Чонгук отшатнулся, ударяясь спиной о стену. Он не видел перед собой человека — скорее мертвеца или людоеда. Когда тот открыл рот, увидел клыки. Острые. Опасные. Пронзительный кашель перебил слова. Юноша словно прощался с легкими, раздирая их до боли. Разве это не тот человек, который спас его в лесу и который лежал на каторжных полях? А теперь стоит в его доме! — Ты… — голос сел. — Ты как здесь? — Твой отец привёл. Тэхён шагнул ближе. Чонгук вжался в стену. Вампир остановился. — Не бойся. Я не трону. — Я не боюсь, — с расширенными от страха глазами твердил юноша. — В первую встречу… в лесу ты был острее, — вампир склонил голову на бок. Из подсобки вышел отец. Он посмотрел на сына, затем на вампира. И сказал: — Чонгук, иди на кухню. Я сейчас приду. — Пап… — Иди. Чонгук ушёл. Но в кухне не сел, прижался ухом к двери. — Напугал ребенка, — голос отца усталый, без злости. — Я не специально. Он сам пришёл. — Он здесь живёт. Конечно, он пришёл. Пауза. — Сколько ты ещё будешь его бояться? — Гёнсу снял очки и потер переносицу. — Я не боюсь. Отец хмыкнул, странно улыбаясь. Тишина. Затем шаги. Чонгук отпрянул от двери, сел за стол, сделал вид, что смотрит в окно. Гёнсу вошёл, сел напротив. — Это Тэхён, — сказал он. — Сын моего старого друга. — Я помню. Ты говорил. — Теперь, — отец посмотрел прямо на младшего, — он поживёт у нас. Пока не поправится. Чонгук молчал. Мыслей много, но всё упиралось в изложение. Он сомневался: если скажет, что не против, на него переложат уход или заботу из принципа «принеси-подай» — Ты против? Младший Чон поджал губы и откинулся на спинку стула: — А если я скажу «да», ты его выгонишь? Отец посмотрел на него долгим взглядом. — Нет. Чонгук покачал головой, грустно ухмыляясь. Он поднялся на ноги, зашагал в сторону своей спальни. И крикнул: — Тогда какой смысл спрашивать! Гёнсу вздохнул, пошел следом. Не нравился ему этот тон. — Отец… он пахнет! — донеслось из спальни юноши. Старший остановился в дверном проеме. Сын знал этот взгляд исподлобья — тяжелее любых слов, страшнее бича на каторге. Отец встал с ним вровень. — Да, Чонгук. Слабые вампиры всегда пахнут смертью.

***

Первые недели младший Чон старался обходить стороной и, по возможности, не пересекаться с «новым соседом». Уходил в коллеж раньше обычного, а приходя, закрывался в спальне и зубрил гранит наук, хотя не всегда ему это нравилось! Но нужно было подготовить выпускную работу. И только при ручном написании «введения» и «оглавления», он вспомнил, что учился на печатника. И выучился по всем законам цензоров! Отец, в моменты буйной ярости сына, говорил: «Терпения, дорогой. Только терпения». Под покровом ночи, он изредка слышал тихие шаги. Не отцовские. Его. Измождённого вампира, которого он не мог переносить на дух! Он брал их вилки, их кружки, их тарелки и их ложки! Он пил из его любимой кружки. О каком развитии терпения и дружелюбия может идти речь? Один раз Чон вышел в уборную и столкнулся с сыном ночи в коридоре. Тэхён стоял у окна, смотрел на залитую улицу мертвым белым светом фонарей. Он обернулся на звук шагов. — Не спится? — спросил Ким. — Воды попить. — Чонгук кивнул и прошёл мимо. Спиной чувствовал взгляд — тяжёлый, внимательный. Но не обернулся.

***

На второй неделе отец попросил помочь: — Мне нужно в лавку. Посиди с ним. — Что значит «посиди»? — Чонгук выпучил глаза. Отец вообще в своем уме? — То и значит. — Гёнсу погрозил пальцем. — Он слаб ещё. Если что-то понадобится — помоги. Сын хотел отказаться, но отец настоял и смотрел так, что слова застряли в горле. — Хорошо. Он сидел в подсобке на табуретке, листал учебник и старался не смотреть на лежанку. Тэхён лежал, прикрыв глаза. — Ты всегда такой напряжённый? — спросил он вдруг. Чонгук дёрнулся, перевернув страницу. — Я ненапряжённый. Тэхён открыл глаза. В полумраке они светились слабо. — Сядь нормально. Расслабься. Я не кусаюсь. — Откуда мне знать? — младший вскинул бровь. Строки он уже давно не воспринимал. Так прошёл, наверное, час. — Оттуда, что, если бы я хотел тебя укусить, ты бы уже был укушен. Чонгук сглотнул, привстал. Ему нужно вернуться на кухню за отваром, которым обычно отец поил Тэхёна. — Шутка, — добавил Тэхён. — Попытка шутки. — он потянулся к тонкому запястью младшего. — Тысячу лет не практиковался. Юноша отшатнулся, учебник едва не выпал из рук, острыми уголками — прямиком бы в тощие ноги мужчины. — Вампиры, правда, живут долго? Ким хмыкнул, отводя глаза в сторону: — Нашел, о чем поговорить. Но Чонгук без ответа не ушел. И, конечно же, его испугала разница в возрасте, примерно в семьсот сорок один год. А на вид Тэхёну лет двадцать пять, не более.

***

К концу второй недели Чонгук поймал себя на том, что привык. Привык к тому самому запаху, сладковатому, от которого сначала кружилась голова. К тихим шагам по ночам. К тому, что в доме есть кто-то ещё. Он больше не вздрагивал, когда Тэхён появлялся в дверях. Не отводил глаза во время завтрака или ужина. Обедали они редко вместе. Отец в лавке, Гук на учебе, а этот бездарь — в гостиной. «Бездарь» потому, что Чонгук хоть телом то привык к нему, а душа все еще колебалась и ворочалась от него. И про себя он заменял любое упоминание имени старшего на «бездарь». Но как-то в раннее утро воскресенья, когда отец ушел на ритуал. Юноша как раз хотел сходить в туалет, а увидел за кухонным столом курящего «бездаря». — Не, ну ты… не наглей. Мы здесь пищу так-то принимаем. Ким выдохнул дым вверх, ухмыляясь: — Пепельница. Юноша закатил глаза, удаляясь по делам. Но спустя час он вышел из своей комнаты. Сел за стол, смотрел как вампир достает сигарету из пачки. Чиркает зажигалкой. Массивная, с кожаными вставками и, кажется, именная. С потёртой гравировкой. — Что на ней написано? — Это подарок. Будь осторожнее. — Ким протянул. Чон принял, покрутил в пальцах. «Kim.Te.» — Зачем подписывать такие вещи? — юноша вернул обратно. Подпер голову рукой, уводя глаза в окно. Мужчина не ответил. Он спокойно докурил вторую сигарету, а после многозначительно смотрел на младшего. Он думал, о том, как в первый раз увидел его в лесу. Как сбежал с места, спрятав его в надёжном месте. И вдруг он вспомнил его маленьким. — Когда ты родился, мой отец прислал вам корзину яблок и теплое одеяло. На нем была золотая вышивка, — он сглотнул, продолжая, — Знаешь, зачем? Чон внимательно слушал, едва кивая головой. — В ней было послание. Не пророчество на судьбу, а наставление. Если ты пороешься в доме и найдёшь её… Читай его снизу вверх. Справа налево. Губы юноши приоткрылись. Он поверил. И Ким улыбнулся этому доверию.