satanized (сатанизированный)

Олеандр

Старший Чон всё-таки запихнул похлебку в себя через силу. Он налил остатки в тарелку, осторожно ступая по ступеням. Дверь подалась, на него смотрели жадным взглядом. — Я хочу… есть, — простонал Ким. Травник оставил похлебку на полке, помог присесть, затем протянул в руки. Ким взял тарелку. Смотрел на неё так долго, что Гёнсу уже решил, что откажется. Но стоило вампиру коснуться сухими губами бульона и вдохнуть пар. — Тысячу чертей, — выдохнул он. И только потом отхлебнул. Тэхён причмокнул, рассасывая бульон на языке: — Годы идут, а ваша стряпня не меняется. Мужчина покачал головой. Он стоял спиной, делая вид, что занят пакетом с полынью. Но пальцы так и не развязали тесёмку — не мог решиться. — Не торопись. Ложка звенела, прижалась к краям. — Благодарю. Юноша попытался подняться, опередить мужчину, желая выйти. Гёнсу не дал осуществить задуманное. — Нет. Пока нет. — Мужчина приостановил его открытой ладонью. — Не строй глазки. Можешь пить мою кровь, но к сыну не подпущу. Половицы скрипнули. Чонгук слышал их разговор, затаил дыхание, и всё же вышел: — Он же задохнётся здесь. А как же травы? А, отец? Чон сам не понял, зачем это сказал. Переселить вампира наверх означало одно: делить дом, терпеть его запах и убирать за ним. Бодрым взглядом Тэхён оглядел юношу. Копия Мэри. Гены отца взяли только глаза, в остальном — проиграли. Горло вновь охватил кашель, Чонгук цокнул, закатил глаза и ушел. — Ну-с… — мужчина поправил очки. — Он прав. Месяц просидел же здесь. Инкубационный период кончился. Гёнсу похлопал костлявому плечу, качая головой.

***

Толком не проснувшись, Чон молился, чтобы вчерашний день оказался лихорадочным бредом. Чтобы он открыл глаза — и никакого Тэхёна. Никаких клыков. Никакого запаха. Никакого «сына моего друга». Выйдя на кухню, он закатил глаза. Тэхён сидел за столом, на месте отца. Умытый, волосы ещё влажные, тёмные пряди спадали на лоб. В старой рубашке, которая висела на плечах мешком. Перед ним дымилась тарелка с кашей. — Долго спишь, — сказал отец, не оборачиваясь. — Я уже сварил. Юноша сел, поймал зевок ладонями, откинул чёлку назад. Волосы встали колом, хоть причёсывай, хоть нет. А на лбу звезда горит, перевёрнутая, — он не обратил внимания. Каша стыла, он даже не притронулся. Чонгук смотрел в тарелку. Краем глаз на Тэхёна. На пальцы, сжимающие ложку. Длинные, с чистыми ногтями — вчера ещё были с чёрной каймой, сегодня отмыл. На шею. Из-под ворота виднелись ссадины и ожоги. Отчего такая реакция? Словно полоснули острыми ногтями. Он посмотрел ему в глаза. Сегодня они были не алыми. Тёмно-красными. Почти смольными. Как вишня, которая переспела и начала гнить. Старший поймал его взгляд, заставляя дёрнуться и уставиться в тарелку. — Ешь давай, — буркнул Гёнсу, ставя перед Тэхёном кружку с отваром. — Остынет — будет горьким. Ким кивнул. Поднёс кружку к губам. Отпил немного и закашлялся. Сдавленно, утробно. Затем сильнее, что ложка выпала из рук, звякнула о тарелку. Капли отвара брызнули на скатерть. Вампир согнулся, вцепился в край стола, кашлял натужно, страшно, словно пытался выплюнуть лёгкие. Глаза блестели от слез. Чонгук отшатнулся, закатывая глаза. Ложка звякнула об пол. Он больше не мог этого терпеть. Спрятался в своей спальне. Плюхнулся на не заправленную постель, укутываясь в одеяло с головой. И думал: за что ему это все. Ким поднялся резко, едва не опрокинув стул. Зажал рот ладонью, шатаясь к выходу, толкнул дверь и исчез в коридоре. Было слышно, как он кашляет уже там глухо, с присвистом, упираясь рукой в стену. Гёнсу даже не обернулся. Он спокойно помешивал что-то в кастрюле, будто ничего не случилось. Спустя час стало тихо. Мужчина напоил его крепким травяным настоем и уложил спать в гостиной на софе. Сын вышел из комнаты, всё-таки желая доесть овсяную кашу. — Пап, — голос у Чонгука сел. — Он… — Терпение, дорогой, — перебил Гёнсу. — Только терпение. Чонгук открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но закрыл. Потому что в голосе отца не было злости. Не было раздражения. Было что-то тяжёлое, старое, с чем Чонгук не знал, как спорить. Он перевёл взгляд на дверь, за которой засыпал Тэхён. — Сколько это будет продолжаться? — спросил он тихо. Отец наконец обернулся. Посмотрел на сына долгим, усталым взглядом. — Пока не пройдёт. — А если не пройдёт? — Значит, будем жить с этим. Чонгук сглотнул, стукнул по бедрам и скрылся в комнате. За утро Чон прокручивал в голове то, что услышал краем уха вчера. Гёнсу заходил в гостиную, нёс бельё. Чонгук не подслушивал. Просто проходил мимо, двери в этом доме тонкие. «Ты здесь живёшь, пока не встанешь на ноги. Правила простые: к лавке не подходить, на улицу не выходить, с Чонгуком не заигрывать. — А если он сам придёт? — Не придёт.» Гук ухмылялся каждый раз, как вспоминал. «Определённо не приду. Сдался ты мне» — промелькнуло у него, пока скидывал тетради в сумку перед вечерними парами. Солнце вышло из угрюмых облаков, но не грело. Октябрь. Только глаза слепит, а кожа всё равно в мурашках. — Я ушел! — крикнул Чонгук в сторону кухни, наматывая отцовский шарф. — Буду поздно! Шарф категорически не хотел укладываться под тулуп. Пришлось перематывать. Юноша застегнулся на все пуговицы, надел шапку и вышел в темный вечер. — До восьми вечера! Входная дверь захлопнулась. Гёнсу выглянул из кухни, вытирая руки о фартук. Посмотрел на дверь. Потом в сторону гостиной, где Тэхён, судя по тишине, всё ещё спал. Мужчина проверил, тихо отворил светлую дверь из березы, заметил свечи на камине. — Проснулся, — прошептал старший Чон. Вампир сидел, пожав колени к груди. Он посмотрел на вошедшего через плечо, и отвернулся снова к мерцанию огня. — Благодарю… Господин Чон. — прозвучало слишком сухо. Но Гёнсу знал, что этот вампир не так прост. И за каждой его натянутой улыбкой скрываются лесть и острие ножа. За каждой сухой улыбкой или словом: искренность. Гостиная была маленькой, пыльной, заставленной старой мебелью. На комоде фотографии в рамках. Он встал, сделал несколько шагов, держась за стену. Взял одну. Мэри. Молодая, смеющаяся, с пухлым ребенком на руках. Дверь скрипнула, это Гёнсу прошел в глубь. — Это Чонгук, — сказал Гёнсу, останавливаясь на пороге. — Трёх месяцев. Тэхён молчал долго. — Похож, — сказал наконец. Вампир поставил фотографию на место. Провёл пальцем по рамке. Развернулся на пятках к книжному шкафу. Руки завел за спину, обхватывая фалангами запястья. Взгляд — открытый, устремленный на полки. На каждой по два ряда книг. Старые, потрёпанные, с пожелтевшими страницами. Тэхён провёл пальцем по корешкам. Остановился. «Монах». Он вытащил книгу. Тяжёлая. В потёртом переплёте, с загнутыми уголками кто-то читал, и не раз. Сел на широкий подоконник, облокотившись на раму. Свет падал на страницы и не бил в глаза — так удобнее. Перелистнул пару страниц. Пробежал глазами. Усмехнулся. Закрыл. Отложил в сторону. Прошла минута. Может, две. Рука судорожно потянулась снова, он взял книгу. Открыл там, где страницы податливо раскрывались на середине. Кто-то загнул угол. Он разогнул его, пригладил страницу и начал читать. В коридоре мелькнул Гёнсу. Прошёл туда-сюда, потом остановился в проёме. «Чтиво», — сказал он. — А сам уже второй час листаешь. Тэхён даже головы не поднял. — Иди ты. Гёнсу хмыкнул и ушёл.

***

Печь грела, погода плакала, оставляя следы на стекле. Бирюзовая обивка софы таила тепло от голого торса спящего кровника. Книга покоилась на полу, страницами вниз. В доме тихо. Гёнсу, видимо, тоже уснул. Дверь отворилась, запуская шум дождя. Чонгук сбросил сумку, стащил тулуп, ботинки. Всё кучей, разбираться будет завтра. Он подёргивал плечами, передёрнулся от холода и забежал в ванную мыться. Напялив пижаму, он зашел, налил на кухне стакан воды. Сделал глоток. Второй. И заметил приглушённый луч из гостиной. Гук толкнул дверь. Вампир сидел на софе, замотанный в плед. Книга лежала на коленях. Свеча догорала — фитиль плавал в лужице воска. — Не спится? — спросил он, не оборачиваясь. — Воды хотел, — буркнул Чонгук. — А ты чего не спишь? Тэхён помолчал. — В Люксморсе в это время только жизнь начинается. Чонгук замер. — Что… Те самые желтые огни? — решил уточнить. Он наслышан слухами и мифами. Ему кивнули. Чон присел в кресло. Глаза загорелись, губы поджались, специально, пряча улыбку. — Чёрт, чёрт, чёрт… Расскажи… Расскажи, пожалуйста! Пальцы вцепились в резной подлокотник из темного дуба. Ким усмехнулся, прикрывая глаза. — Тебе спать пора. Завтра поговорим. Чонгук открыл рот: — Но… — Завтра. Чон не уснул; вертелся, гадая, на какие вопросы хочет получить ответы.

***

— Передай, пожалуйста, соль. Ким сидел напротив. Гёнсу посередине, уткнувшись в кружку, делал вид, что не замечает напряжения. Чонгук и головы не поднял. — Сам возьми. Старший замер. Ложка остановилась на полпути ко рту. Он посмотрел на отца юноши. Тот пожал плечами: «не вмешиваюсь». Тэхён усмехнулся. Повел головой в сторону, наблюдая, как младший Чон спокойно продолжает есть. Деревянные ножки скрипнули по паркету, Ким потянулся к соломке. — Упрямый мальчишка. Каждое утро одно и то же: Очередь в ванную. Толкотня в коридоре. Чонгук вылетал оттуда с мокрыми волосами, Тэхён заходил следом, и вода шумела ещё полчаса. Не потому, что мылся. Просто стоял под горячей. Грел кости, как старик. Чонгук задавался вопросом: «Зачем этот бездарь встает вместе с нами? Он же не местный. Дел в городе нет. Сидел бы в своей гостиной, читал книжки». Но утро начиналось и Тэхён уже сидел за столом. Как будто, так и надо. Чон сам не заметил, как начал проникаться к нему. Просто в очередное утро Тэхён закашлялся и Чонгук уже нёс стакан воды. Поставил перед ним, буркнул «на» и ушёл, не оборачиваясь. В другой раз Тэхён уронил ложку. Чонгук дёрнулся на звук раньше, чем понял, что делает. Вылетел из комнаты, замер в дверях кухни — Тэхён уже сам поднял, вытер, сидит как ни в чём не бывало. — Чего? — спросил Ким, не оборачиваясь. — Ничего, — буркнул Чонгук и ушёл. Гёнсу видел всё. Наделять ложными качествами не стал. Просто наблюдал, из-за дня в день. Сидел в своём углу, помешивал отвар для кровника — теперь каждый вечер заваривал, ставил у двери в гостиную, и утром кружка была пустая. Он не вмешивался, не комментировал. Просто смотрел. Как Чонгук бежит за водой, когда слышит кашель. Как заканчивает за отцом и относит кружку бледнолицему. Как дёргается на каждый звук из гостиной. Ночь опускалась на дом Семьи Чон, и как только раздавался первый глубокий храп. Чонгук уже натягивал носки и крался по коридору. Осторожно. Он знал каждую половицу: где наступить, где обойти. Свеча на столе догорала наполовину. Плед валялся на полу — видимо, сбросил, когда стало тепло. Книга лежала раскрытой. Он сидел в кресле, поджав ноги, и смотрел на огонь. — И что ты там высматриваешь? В огне этом? — Прошлое. Юноша фыркнул, но уточнять не стал. Он начинал болтать. Говорил обо всём: о коллеже, как его угнетают мотивы света и веры в одного спасителя. О комендантах, как Гарольд прикрывал его, когда мог бы уже давно сдать. О том, как однажды чуть не спалил лавку, когда решил сам запарить травы. Ким разлегся на софе, укладывая голову на предплечье. Чонгук порой залипал, завороженно смотря на его тело. Грудь, ключицы. Почему-то он испытывал дикое желание прикоснуться к этому. Он сам не понял. И не уследил, как засмотрелся на солнечное сплетение старшего. — Ты красивый. Чонгук замолчал, посмотрев на Тэхёна. На его профиль, освещённый свечой. На тени от ресниц. На пальцы, лежащие на книге. — Ты сказал, что угнетают мотивы света и вера в одного спасителя, — сказал Ким в тишину. — Что ты имеешь в виду? Юноша поднял глаза: — Что именно? Тэ повернулся к нему, с легким наклоном головы в сторону. — Ну, есть… свет… есть тьма… И… — Чон замялся. Ему было неприятно разговаривать с кем-то о вероисповедании. Тема, на которую даже с отцом не подискутировать. Юноша пересел к нему ближе, облокотился спиной на софу. Он прошептал: «Расскажи про Люксморсе.» Тэхён выпрямился, поправил плед, сползающий с колен. — Что ты хочешь знать? — Всё, — выдохнул Чонгук. — Почему там горят огни? Жёлтые. Их с границы видно. Тэхён помолчал. Долго. Так долго, что Чонгук уже решил, что не ответит. — Это свечи, — сказал он наконец. — В конце октября люди зажигают их в память о мёртвых. Ставят на подоконники, на крыльцо, на могилы. Чонгук замер. Неужели тот праздник, который он помнит еще с пяти лет. Мама нарядила его тогда в костюм ведьмочки. Вспомнив это, он расплылся в улыбке. — Весь город горит жёлтым, — Ким кивнул. — Я думал… — Чонгук сглотнул. — Я думал, это просто огни. Что там жизнь… — Там и жизнь, — перебил Тэхён. — И смерть тоже. Как везде. Чонгук посмотрел в окно. Всю жизнь ему говорили, что за границей живут чудовища. Но почему-то каждый раз, когда Тэхён продолжал рассказ о Люксморсе, он представлял не чудовищ. Он представлял улицы. Огни. Людей. И мать. Странно. Впервые в жизни ему захотелось увидеть всё это своими глазами. Тишина повисла между ними. Юноша лёг рядом. Странно, спонтанно. Ким ничего не сказал. Накрыл пледом, словно так нужно и они встречаются не первый год. — У тебя… кто-то есть? — спросил Чонгук тихо. — Из тех, кого ты… Он не договорил. Тэхён посмотрел на него. И при зрительном контакте пропадали любые слова. Словно сладкий плен. Чон таял. — Есть, — сказал он. И не добавил больше ничего. — Чонгук, — негромко позвал Тэхён. Ответа не было. Ким привстал, посмотрел получше. Юноша заснул. Старший лежал до глубокой ночи во мраке, свеча давно погасла. А голова младшего завалилась набок, кудри съехали на лицо, закрыли нос, щёку. Вампир осторожно наклонился. Пальцы лёгкие, почти невесомые убрали пряди со лба, заправили за ухо. Он долго смотрел на спящего.

***

Отец ушел на ритуал. Воскресенье. Но перед этим наказал Чонгуку сходить на рынок. Сын как самый послушный человек отправился одеваться. В шерстяные носки, штаны и кофту. Ему пришла замечательная идея! — Тэхён, собирайся мы идем на рынок. Вампир неохотно простонал, еле вспомнил, где его брюки, которые Гёнсу замочил и постирал еще в первый вечер пребывания гостя в их доме. Чонгук понимал в таком непрезентабельном виде их сразу на казнь заберут. Нужно что-то придумать! Он порылся в шкафу, нашел старый отцовский тулуп, в котором он изредка выходил на задний двор. — Великолепен. Старший не стал спорить, всё равно безопасность превыше всего. Надел тулуп, поверх пальто. А на глаза Чон завязал ему шарф. Выглядел вампир, как нищий и слепой, впрочем, как и все в Вечном Рассвете. Рынок гудел. Навесы в дырах, порой ткань распадалась от дуновения ветра. Укрывала случайного прохожего, вместе с овощами и остальным, что можно было продать. По списку нужно: «1. Пчелиный воск       5 мг 2. Листья шалфея       10 шт 3. Зверобой              2 пучка, большие и светлые! Темные не бери! 4. Тысячелистник        3 пучка» — Первое воск, — Чонгук закрутился во все стороны, забывая, что Тэхён сегодня слепой. — Ой, прости. Он улыбнулся сквозь смех. Ким не понял в какой момент согласился пойти и участвовать в этом. Может наскучило читать личную библиотеку Семьи Чон. Может, он хотел подышать неизменным воздухом Рассвета. Точного ответа не находил. Слепо следовал за юношей, стоял рядом. И кажется, это было полезно. Он опирался на слух, на обоняние, которое после простуды было притуплено.