satanized (сатанизированный)

Канун Дня Всех Святых по-соларски

Иногда Тэхён помогал с учебой. Нарезал круги по спальне Чонгука, диктуя чёткий текст по предметам, связанным с религиоведением. Чон больше не брезгал. Запах пропал, раздражение тоже. Они ходили на рынки вместе, готовили, но порой Тэхён прикидывался больным. Принцип не готовить в гостях. Долго же этот принцип манипулировал им. Ким делал ровно то, что просили. И совершал добросовестно, не ища выгоды. Её и не будет. Она уже есть, в виде крыши над головой, тепла и еды. И крови. Кровь отца Чонгука чиста, как слеза матери. Но не слаще аромата сына. И каждый раз, когда он переступал порог гостиной, каждый раз читая одну на двоих книгу, на софе. Ким сосредотачивался не на заложенном смысле на шее, тонких запястьях, смуглой коже, порой на бедрах, плечах и талии, не всегда проглядываемой под балахонами юноши. Он задерживал взгляд на глазах с пятью серебряными монетами. Бездонные. Манящие. Чонгук стал чаще улыбаться, за завтраком, обедом и ужином. Он ждал ночь — предвестницу душевных разговоров и терзаний. Слёз и широких искренних улыбок. Тэхён ради забавы раскладывал игральные карты при свечах, трактовал истину, питаясь испугом, томностью и наивностью в глазах смотрящего. Юноша аплодировал мастерству, не замечая, как разум плавится под словами. — Ты планировал, куда поступишь после коллежа? Гук, стряхивая пепел с заморской сигареты, спрятал глаза в окно. — Соларис не выпускает то, что ему принадлежит. Вампир закачал головой, зажимая меж длинных фаланг мундштук. Тэхён курил только с ним. Визуально красиво, и пальцы не сильно мараются от табака. Он всегда лежал в пальто вместе с пропуском, во внутреннем кармане. — Постоянно забываю, — юноша выдохнул дым в потолок, — как ты попался комендантам? — Чон, кто больше живет в репрессиях, я или ты? Рука дрогнула, туша половину сигареты в прозрачной пепельнице. Гук выбежал из гостиной с криком: — Хамка! Сердце отдавало в уши, но он стоял, задержав дыхание. Звук шагов, он давно запомнил их. — Чонгук, прости… — Ха! — юноша напрыгнул из-за косяка, визжа от ощущения холодных пальцев на предплечьях. — Хамка, значит? — Ким вскинул бровь, под жалобное: «Пусти!». Чон вырвался, выбегая в коридор, а из него в холод. Кровник не отставал, нагнал на заднем дворе. Озорной смех прокатился по всем близлежащим домам. — Хамка-хамка! — вдогонку кричит младший, перепрыгивая через отцовский рассадник. Ким перевел дыхание, уперевшись в колени. Сдаваться — не намерен. — Всё, задохся? Зябкость воздуха прибавлял остроты разгорячённым телам. Гук подошел ближе, присел, заглядывая в лицо: — Тэхён…?

***

Жалобная старушка вновь переспросила, как обработать раны. В ее речи было много мольбы на Господа Боженьку. Гёнсу не реагировал. — Да, вы, сначала завариваете. Потом обмакиваете марлю — Крик разлетелся по улице. — Что я говорил… Ах да, — брови вздернулись, — Промачиваете марлю, и только тогда прикладываете к ране. Покупательница ушла, с проблеском надежды, которую подарил ей Гёнсу. Травник рассортировал монеты по мешочкам, медяк к медяку, серебро к серебру — снова визг! Очки спали на нос, подушечки сами коснулись переносицы… Визг. Громкий. Ей-Черту, словно свинью режут! Бренными шагами мужчина вышел на задний двор. Его охватил приступ. Грядки, где он неделю назад посеял укроп под зиму, были растоптаны. Из клумб с цветами выбивалась земля, стенки рассадника сдвинуты, ростки, вероятнее, покалечены! — Моя мелисса! — взвыл он. — Моя ромашка! Мои… под-… — губы задрожали, — зимние посевы! — он всхлипнул, ползая от одной беды до другой. След ступней по мокрой земле тянулся к сараю, из него же и слышались смешки. — Оба, марш в дом! — наказал мужчина. — Кто? — донеслось оттуда. — Мы не… Чонгуку закрыли рот. Он засмеялся сквозь широкую ладонь, глаза сверкали, оглядывая непоколебимое лицо вампира. Чон вскинул брови, словно ошибся в реакции. Пальцы накрыли чужие запястья, но глаза так пьянили, что ноги подкашивались. — Повторять не буду! Оба скривились от яркого света и холода, к которому, вроде как, и привыкли, но окатил он знатно. Гёнсу нахмуренный с проблеском влаги в уголках глаз, вытащил обоих за уши. Наказал вымыть ноги и разойтись по комнатам. Раз в час он проверял, соблюдают ли порядок. Соблюдают.

***

Плита нагрелась достаточно, чтобы сварить суп или поджарить яйцо. Чон стоял над разделочной доской и не решался отрезать голову рыбе. — Давай я. — Нет! Он толкнул Тэхёна от тумбы, нависая над вспоротым рыбным брюхом. Нож скользнул — палец полоснул. Кровь просочилась наружу, закапала на пол. Тэхён застыл. Чонгук отшатнулся, зажимая палец губами. Мычал, мотал головой, не отрывая взгляда от этих глаз. В них больше не было тепла. Только жестокость. Только жажда. Он отступал, пока спина не упёрлась в стену. Ким наклонился, собирая салфеткой пятно. Прекрасный запах. Опьяняющий. — Вы закончили…? — раздалось из прихожей. Чон выбежал до ванны, за бинтом. Старший остался с рыбой. — Понятно. Даже не начинали. Что-то защемило в сердце. От красных глаз отца семьи, или от его понурого голоса. Тэхён не понял. Не задумываясь, он отрубил голову. Нарезал лимон на тонкие пластики, просовывая в брюхо. И отправил в печь, накрыв фольгой. Чонгук потух, впервые за ужин, не считая первой недели пребывания вампира в их доме, он не проронил ни слова. Абсолютно. Глаза строго в тарелку, иногда на палец. Ким склонил голову, многозначительно смотря на него, читая состояние. — Пап, — начал младший. — Прости, пожалуйста, за погром на грядках. Гёнсу молча доел, удалился из-за стола прямиком под душ. Выплакаться бы, да так, не сдерживая всхлипов от душевной боли. Юноша зажмурил глаза, чувствуя, как что-то тянет в груди. Он выбежал из-за стола, закрылся в комнате и заревел. Тихо. Свет замигал. Перебои случались. Кроме Кануна Дня Всех Святых. В эту праздничную ночь Вечный Рассвет отключали от источника питания. Как и всю необъятную Империю Соларис; производств и фабрик не касалось. Работали в штатном режиме. Тэхён аккуратно поднялся, собрал грязную посуду, вытер со стола. Под перебои помыл вилки с тарелками, оставляя сушиться на чистом полотенце. Возвратился в гостиную: свечи, спички. Пока время позволяло, он расставил их в кухне на столе, на толстой столешнице тумбы. В гостиной, в ряд около трех, на выступающие кирпичи от камина. Может, не обращал внимания из-за избытка тепла в комнате или постоянного пребывания во мраке. Он пожал плечами, хотел дождаться разрешения Гёнсу, чтобы разжечь. Вода перестала литься, дверь притворилась, мужчина заметил свечи, заметил чистый стол, мельком поблагодарил. Ким затаил дыхание. Шаги, щелчок. Он подошел к проему, чтобы получше расслышать голоса. — Сын. Чон поднял заплаканные глаза. — Пап, скажи: зачем ты так сильно взял за ухо? Гёнсу продолжительно молчал. Половица предательски прогнулась под весом. — Я спас его ценой своей свободы. Ценой всего, понимаешь? Мужчина присел вровень, прикасаясь к дрожащим плечам. Чон завертел головой, не веря словам. — Зачем…? Зачем ты постоянно идешь на риск? Тебе нравится чувство остроты? Да? Свет выключили. За окном кромешный мрак, хотя время около восьми. Ни свет фонарей, ничего. — Позже поговорим. Гёнсу удалился на стук в входную дверь. Он накинул поверх пижамы махровый халат, чёрный.

***

Им нужно было обойти около сотни домов. Вся буржуазия сбежала в Люксморсе. Что облегчило работу еще шесть лет назад. Группа из четырех комендантов двигалась к последним домам. — За тобой дом чумного лекаря, — устало произнёс старший лейтенант группы, сверяясь с потрепанным списком. — За тобой малышки Долли. За тобой… — он помедлил. — Чей? — зевнул кто-то из четверки. — Семьи Чон. Коменданты тяжело вздохнули. Они хотели уже в казарму. — Я за них. Голубые глаза блеснули в свете луны. Трое переглянулись, но спорить не стали. Хочет — пусть идёт. Меньше работы. Юноша развернулся в сторону дома, его одёрнули за рукав. — Мюллер. Я заходил в лавку жёлтого человека на днях, — сослуживец понизил голос, наклоняясь к Гарольду. — Его выродок тогда травы разбросал по всему полу. И пахло там… — он выдержал паузу, — мертвечиной. Гарольд поморщился. Но близко к сердцу воспринимать не стал. Зашагал в сторону дома. — Проверю, — коротко ответил он, поправил фуражку и зашагал в темноту, туда, где уже не горели фонари. Он шёл по темноте и думал о том, что сказал сослуживец. «Выродок». Смешное слово. Когда-то так называли и его. Пока он не научился носить форму и не спрятал метку под тканью. Преодолев небольшую лестницу, он постучал в дубовую дверь. Его встретил Гёнсу. Хмурый и явно не рад его видит. Сглотнув, Мюллер начал: — Добрый вечер, офицер Мюллер. — он предъявил удостоверение, — Осмотр жилища. Мужчина заслонил собой проём. Мокрые волосы, капли по вискам, усталый взгляд. — Тебя только не хватало. Гарольд шагнул вперёд, но сразу наткнулся на неподвижную фигуру. Руки Гёнсу скрестились на груди, закрывая проход. — Обход. Гарольд попытался ворваться, но хозяин дома даже не шелохнулся. — Это приказ! — прикрикнул юноша. Гарольд надавил плечом. Бесполезно. Внутри закипало. Он сжал зубы, чувствовал, как напрягается каждая мышца, но перед ним стояла стена. — Господин Чон… мне придется выписать… Он не договорил. Взгляд Гёнсу был слишком спокойным. Слишком внимательным. Мужчина наклонился ближе. Подушечки пальцев коснулись чужого подбородка, заставляя поднять лицо. — Замечание? — тихий смешок. — Одно… Второе. Линзы блеснули в лунном свете. — Ты же не сделаешь этого, — мужчина стоял на своем. Мальчишка рыпался, бился ладонями в грудь, скулил. И в итоге, обмяк. Голубые глаза налились слезами. Он не мог преодолеть эту стену, эту гору под названием «принципы». — Ты, — начал старший, — прикрываешься приказом. Гёнсу ткнул пальцем в ключицу, где под формой скрывалась метка. Гарольд дёрнулся, будто его ударило током. Воздух застрял в лёгких. Чон нажал ещё раз, точнее. Больнее. — Переклеймённый. Очень плохо. Гарольд побледнел. В мыслях зазвенело: он знает, он всё знает. Мужчина усмехнулся: — Видишь? Ты даже не уходишь! Внутри у юноши всё оборвалось. Он чувствовал, как горят щёки, как дрожат руки, как пульс бьётся где-то в горле. — Отец! — раздалось из прихожей. — Пусть зайдет. В голубых глазах словно разродилась искра надежды. Старший Чон стоял на своем, пока не увидел сына и вампира вместе в проеме. Он судорожно выдохнул, сил ругаться не было. Если это ночь проказ, то пусть будет так! На все воля черта! — Не шуметь! Чонгук, ты за главного! — наказал он устало, шаркая тапками в сторону своей спальни. Старший Чон уснул без задних ног. Особенно ощущался аромат Мэри. Она передала ему неделю назад маленький флакон новых духов, чтобы он запомнил ее запах.

***

— Здравствуйте, — голос предательски дрожал. — А вы кто? Офицер прошел внутрь дома, в гостиную. Голова вжалась в плечи. Он ступал насторожено. Боязливо даже. Сзади шел Чонгук с кружкой чая в руках. — Здравствуй, если хочешь, могу стать для тебя на одну ночь волшебником? Гарри насторожено сел на софу, оглядывая только алые глаза во мраке. — Вы вампир? Чонгук хмыкнул, садясь рядом с другом. — Он тебя уже укусил? Да? — Мюллер попятился. — Ты поэтому такой спокойный. Офицер встал, оглядел обоих. — Я не намерен больше с вами оставаться! Ким встал, упрямо посмотрел на него. — Если ты кому-либо доложишь, — он положил руку на погон с золотым солнцем. — Знай, ты развяжешь новую войну между сторонами. Ты не на тот дом напал, сопляк. Мюллер выбежал, не оглядываясь.